Книга Перепрошит тобой, страница 66 – Жаклин Хайд

Лошадь огромна, настолько, что она гораздо выше небольшого загона и запросто может испугаться, перепрыгнуть его, пораниться или, что хуже, поранить меня.

Конь фыркает и мотает головой, и солнечные лучи вспыхивают в его черной, как ночь, гриве, делая ее мягкой, словно бархат. Я улыбаюсь и протягиваю руку, позволяя ему понюхать ладонь, а жеребец демонстрирует все повадки воспитанной и прекрасно выдрессированной лошади.

Он такой огромный, что я уверена, если доберусь до телефона, без труда найду его на скачках в северном Аскоте⁴⁰. Если я вообще когда-нибудь снова доберусь до своего телефона

— Привет, красавчик, — зову я, подходя вплотную к металлической ограде. Вокруг только шелест травы на ветру да короткие выдохи лошади, когда воздух входит и выходит из ее ноздрей. — Боже, ты же просто гигант, не так ли? — я прихожу к выводу, что это наверняка першерон. Или, может, даже какая-то разновидность шайра⁴¹, судя по высоте.

Он низко склоняет массивную голову, уши настороженно направлены вперед, и медленно идет ко мне, явно желая изучить незнакомку поближе.

Я-то знаю, что трогать незнакомое животное не стоит, но он выглядит таким ласковым, словно сошел со страниц сказки, что я без колебаний протягиваю руку, когда он просовывает огромную морду через прутья. Пусть понюхает вдоволь.

Он шумно фыркает мне в волосы, издавая довольный звук, и я смеюсь, когда он нежно тычется носом в мою щеку — его ноздри, кажется, размером с мою голову.

Затем следует мокрый поцелуй, и громадный зверь ведет себя скорее как щенок, а не как лошадь.

— Как у Фрэнка Штейна оказался такой милашка, как ты, а? — спрашиваю я, почесывая его густую гриву и подбородок. Он снова фыркает и тычется в меня своей большой головой.

Он так весело хлещет в воздухе хвостом и радостно ржет, что, сама не заметив как, я полностью теряю счет времени, играя, пожалуй, с самой огромной лошадью на свете.

— Какого хрена ты творишь?! — раздается крик издалека.

Холодок страха пробегает по мне, я поправляю очки и, выглядывая из-за лошадиной головы, вижу Фрэнка Штейна, бегущего по грунтовой дорожке к загону у конюшни, в белой рубашке и черных брюках, будто только что вылез из офиса.

Боже, этот парень вообще когда-нибудь отдыхает?

— Что? — спрашиваю я, чувствуя,как на автомате начинаю хмуриться.

— Вон оттуда! — орет он, лицо его перекошено яростью, и он все бежит, не сбавляя шаг.

Я сжимаю руки на лошади, до его живота я едва достаю, но успеваю еще раз погладить его и хлопнуть по боку.

— Ладно-ладно, иду я, — я вздыхаю. — Успокойся, не то супердизайнерские трусы в жопу забьются.

Зная Фрэнка, он, наверное, уже придумал, чем меня занять, и просто взбесился, не найдя меня в комнате.

— Беги, черт тебя подери! — орет он.

По спине скользит волна тепла, солнце все еще приятно припекает, и я морщусь.

— Прости, что разочаровала, Фрэнк, но я не бегаю, — отвечаю я спокойно, подходя к ограде.

— Черт бы тебя побрал, женщина, хоть раз в жизни послушайся! — рычит он.

Вот брюзга. Ладно, вернусь сюда завтра, когда он остынет.

Я оборачиваюсь, чтобы попрощаться с лошадью, и сердце делает сальто в груди от увиденного.

С губ срывается крик, и я отскакиваю назад.

— Он горит! — визжу я, хотя это звучит абсурдно, потому что лошадь не просто горит, она пылает.

Его грива — сплошное пламя, языки огня лижут копыта там, где раньше была шерсть, а из глазниц и ноздрей вырываются вспышки.