Книга Академия Запретных Жестов. Курс 1. Сентябрь, страница 55 – Гарри Фокс

Катя плакала. Не картинно, не для вида, а так, как плачут, когда уверены, что никто не видит. Яростно, по-детски беспомощно, стискивая кулаки так, что костяшки белели. Слезы катились по её идеальным скулам и капали на безупречно отглаженную форму, оставляя на тёмной ткани тёмные же, безнадёжные пятна.

Она пыталась сдержаться, проворчала сквозь зубы что-то вроде «дура, прекрати немедленно», но это не помогало. Истерика, долго копившаяся за маской перфекционизма, за постоянным давлением семьи, за необходимостью всегда быть сильной и первой, наконец прорвалась наружу. Из-за этого идиота Дарквуда, из-за его тупых шуток, из-за его наглой ухмылки, из-за того, что он видел её не такой, какой она должна быть — а такой, какая она есть. Слабой. Спутанной. Униженной.

Она уткнулась лицом в ладони, и её спину снова затрясло от беззвучных, удушающих рыданий. Герб Волковых на стене молча наблюдал за этим крахом, и его серебряный оскал казался теперь не гордым, а злорадным.

(ЦЕНЗУРА! МНОГО МАТА! ДЕВОЧКИ ТАК НЕ ДОЛЖНЫ РУГАТЬСЯ! ОСОБЕННО В АКАДЕМИИ!)

Мы с Алариком рванули оттуда, как ошпаренные, оставив за спиной эпицентр женского цунами. Аларик, не переводя дух, тут же начал втирать мне дичь про своего младшего брата. Я кивал, мычал что-то невразумительное и потирал ушибленные яйца, которые всё ещё напоминали о себе тупой, сочной болью.

Всё это было слишком. Слишком много Аларика. Слишком много безумия на один квадратный метр. Я отбрехался от него под предлогом острой необходимости проверить, не прорвало ли у меня там чего, и побрёл в свою берлогу.

Комната была пуста и блаженно тиха. Громир и Зигги, видимо, всё ещё оттачивали свои навыки где-то на полях, полигонах или в иных мирах. Я рухнул на кровать лицом в подушку и застонал. Не от физической боли, а от осознания всей той пиздецовой арифметики, что обрушилась на мою бедную голову.

Я нравлюсь Кате. Кате Волковой. Белобрысой, идеальной, вечно орущей мегере с фигурой богини и характером голодного ротвейлера.

Мозг отчаянно пытался протестовать. «Не может быть! Она же тебя ненавидит! Она с первого дня только и делает, что орет, строит козни и смотрит на тебя, как на говно на подошве!»

Но факты, блять, — упрямая штука. Этот её дикий, ревнивый взгляд в столовой. Эта истерика в раздевалке, которая сейчас выглядела уже не просто злостью, а самой что ни на есть классической бурей гормонов и обидой «почему он с ней, а не со мной?». Да та же Лена с её похабными хештегами, которая, видимо, знала о чувствах Кати больше всех.

Так зачем, сука, надо было устраивать все эти концерты? Почему нельзя было просто подойти в тот самый первый день и сказать: «Слушай, Дарквуд, ты, конечно, мудак редкостный, но я, блять, вся изошлась, пока на тебя смотрела. Давай как-нибудь»?

Ответ пришёл сам собой, тяжёлый и очевидный: Жанна.

Жанна, которая появилась как греческая богиня из пара душа, с обнажённой задницей и дерзкой ухмылкой. Жанна, которая опередила, перехватила инициативу, посмотрела на Катю как на младшую сестрёнку и заявила: «Спасибо, я это съем».

А я, идиот, повелся. На её красоту, на её статус, на эту опасную игру. Вчера всё и правда было просто: красивая старшекурсница, страстный поцелуй у фонтана, безумная ночь. Я был героем, покорителем женских сердец, этаким Джеймсом Бондом академии Маркатис.