Книга Червонец, страница 17 – Дария Каравацкая

– Я… Я начала работу. В оранжерее, – наконец, не выдержав давящего молчания, произнесла Ясна. Ее голос прозвучал непривычно громко в этом широком трапезном зале. – Мне нужны будут саженцы, семена и так кое-что… по мелочам.

Он медленно поднял на нее взгляд. Мысленно Ясна готовилась спорить, доказывать важность и необходимость каждой тяпки, как делала это дома с отцом. Потому ожидала увидеть, как минимум, гнев и раздражение зверя. Но вместо этого в его янтарных глазах ощущалась скорее усталость, холод.

– Надеюсь, твои садоводческие эксперименты не сведут на нет все труды предыдущего садовника. Он, хоть и болтун, но знал в растениях толк.

Ясна вздрогнула. Укол был неожиданным и болезненным.

– Я не экспериментирую, – возразила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – После вашего болтуна ничего толкового там не осталось, одни сорняки и разруха. Я приведу дела в порядок…

– Порядок? – он сказал с сухой усмешкой. – Засаживать всем подряд, без разбора – это не порядок. А варварство.

Он говорил неискренне, и она понимала это. Он бы не давал ей в распоряжение свою оранжерею без доверия к выбору растений, очевидно. И сейчас он лишь искал повод для ссоры и расчетливого укола в душу. Иначе это не объяснишь.

– Лучше уж варварство, чем полное запустение, – парировала она, задирая подбородок. – Или вам милее видеть как все чахнет в паутинеи пыли?

Чудовище медленно повернул к ней голову. В полумраке его глаза словно светились леденящим, недобрым огнем.

– Мне милее видеть вещи на своих местах. Без непрошеных вмешательств и перемен.

Что-то в ней оборвалось. Непрошенные вмешательства? Обида на его несправедливость, страх, усталость от постоянного напряжения, липкое воспоминание о том, как Гордей восхищался ею всего несколько часов назад, – всё это вырвалось наружу.

– А мне, знаете ли, тоже милее чувствовать всё на своих местах! Вот я, к примеру. Где мое место? Разве здесь, где на меня рычат и косятся как на прокаженную? Или, может, места и вовсе нет? – выпалила она, сама испугавшись резкости собственных слов. – Может, вам и нравится быть отвратительным Чудовищем, но это не повод так безобразно и неблагодарно относиться ко всем вокруг!

Лишь замолчав, до нее дошло. Она назвала его так вслух… Тяжелая, мерзкая и пугающая фраза вырвалась из ее уст в адрес того, кто по каким-то неизвестным обстоятельствам, вероятно, и не по собственной воле, однажды стал таким зверем. Ясна испуганно ахнула, судорожно вцепившись пальцами в юбку. Хозяин замка замер. Затем с оглушительным грохотом опрокинул свой кубок, поднимаясь во весь свой исполинский рост. Шерсть на загривке топорщилась, из груди вырвался низкий, яростный рык, от которого задрожали стеклянные дверцы комодов.

– Вон! – прохрипел он так, что у Ясны похолодели ступни. – Вон из моей трапезной!

Он не двинулся с места, но казалось, мгновенно заполнил собой всю комнату. Ясна, не помня себя от страха, вскочила со стула и вылетела в коридор, не разбирая дороги, заливаясь краской стыда и ужаса. Его последний рык, гулкий и глубинный, догнал ее уже у самой белоснежной двери в личные покои.

Захлопнув дверь, она спиной прислонилась к наличнику, сердце колотилось, тошнотворно выпрыгивая из груди. «Отвратительное Чудовище». Она это сказала. Выкрикнула ему в лицо такое страшное, такое очевидное… И теперь ей было до боли стыдно. Не за себя – за него. За ту боль, что, ей почудилось, мелькнула в его глазах еще до того, как те залил гнев. Н-да, и разве она сейчас хоть чем-то лучше Алеся и прочих дураков из деревни?