Книга Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях, страница 13 – Инесса Голд

— Так… — я брезгливо двумя пальцами перебирала содержимое. — Шаль, поеденная молью. Валенки… один левый, один правый, но разного размера. О! А это что?

На дне лежал сверток. Я развернула ткань и присвистнула.

Лён. Грубый, домотканый, но потрясающего, глубокого изумрудного цвета. Цвет денег. Цвет зависти конкуренток. Цвет моих глаз, если подобрать правильный фильтр.

— Богато, — оценила я. — Из этого можно сшить что-то в стиле «эко-шик».

Я приложила ткань к себе, пытаясь задрапироваться на манер греческой богини. Получилось не очень. Я выглядела как гусеница, которая не успела окуклиться.

Проблема была фундаментальной. Я умела носить Dior. Я умела отличать Prada от подделки с «Алиэкспресса» на ощупь, с закрытыми глазами. Но я не умела шить.

Иголка в моих руках превращалась в орудие пыток.

— У меня лапки, — простонала я, отбрасывая ткань. — Точнее, маникюр. Фантомный, но он болит. Дуня, кто в вашей дыре умеет шить не мешки для картошки, а одежду?

Сестра замялась, ковыряя пальцем доску пола.

— Ну… есть Женька Кривой.

— Кривой? — я напряглась. — Он косой? Однорукий?

— Да нет, он… странный, — Дуняша понизила голос до шепота. — Он у барыни соседской конюхом служил. Да его выгнали. Сказали, он лошадей не так чешет.

— В смысле «не так»? —я представила страшное.

— Ну… он им гривы в косы заплетал. Сложные такие, колоском. И ленты вплетал. А на попонах гладью вышивал вензеля. Барин увидел своего жеребца с бантом на хвосте, побагровел и велел гнать Женьку в шею. Сказал — срамота.

Я замерла. В моей голове зажегся неоновый знак: «ДЖЕКПОТ».

Конюх, который делает жеребцам укладку? Да это же непризнанный гений! Самородок! Супер-икона местного разлива, которая просто родилась не в том столетии!

— Мне нужен этот парень, — сказала я твердо. — Тащи его сюда. Живого или мертвого.

Женька оказался тощим, сутулым парнем лет двадцати. У него были большие испуганные глаза и длинные, музыкальные пальцы, которыми он нервно теребил край жилетки.

Одет он был бедно, но я сразу заметила детали. Заплатка на колене была не просто пришита — она была пристрочена декоративным швом «козлик» контрастной ниткой. А на шее, вместо обычной тряпки, был артистично повязан шейный платок.

Он вошел в дом бочком, готовый в любой момент получить подзатыльник.

— Звали, барышня? — тихо спросил он, косясь на Дуняшу. — Ежели навоз чистить, так я мигом…

Я сидела за столом, разложив перед собой изумрудный лён.

— Забудь про навоз, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Женя, скажи мне честно, как художник художнику. Тебе нравится, как одеты местные женщины?

Он вздрогнул. Вопрос явно был провокационным.

— Грех это, барышня, — прошептал он, опустив глаза. — Обсуждать…

— А ты не обсуждай. Ты оценивай.

Он помолчал, потом тяжело вздохнул. Видимо, наболело.

— Мешки, — вдруг сказал он с неожиданной злостью. — Прости Господи, мешки! Ни вытачки, ни посадки! Вот взять Матрену с рынка. У нее же бедра — во! — он выразительно развел руками в воздухе, рисуя гитару. — А она нацепит балахон, подпояшется веревкой — ну чисто сноп сена! А ведь если тут убрать, а тут подчеркнуть… Тьфу! Глаза б мои не глядели.

— Наш человек, — удовлетворенно кивнула я.

Я взяла уголек и быстро, схематично набросала на столешнице эскиз.

— Смотри. Лиф жесткий, на шнуровке. Поднимает грудь так, чтобы на неё можно было поставить стакан с водой, и он не расплескался. Талия — осиная. Юбка — колокол, но короче, чем принято. Чтобы щиколотки было видно.