Книга Крапива. Мертвые земли, страница 35 – Даха Тараторина

Сын степи замер, не нанеся нового удара:

– Тэбэ дорог этот выродок?

Сквозила в его словах глухая тоска, но лицо все так же было изуродовано яростью. Казалось, Влас и сам затаил дыхание: что еще девка ответит?

– Я всем сердцем ненавижу его! – сказала Крапива. – И убила бы сама, будь на то воля богов! Но мы с Бруном обязаны ему.

– Дэлай что хочэшь.

Обоз успел изрядно отдалиться, и Шатай пошел за ним. Пешком.

Брун же крикнул ему вослед:

– Твоя аэрдын вьет из тэбя вэревки! – Но шлях не повернул головы, и Брун спросил Крапиву: – Ты умэешь управлять лошадью?

Девка кивнула: кто же не умеет?

– Тогда полэзай.

– А Шатай… Как же?

– Шатай нэ разделит сэдло с рабом.

Выходит, гордый шлях предпочел идти пешком, лишь бы не прикасаться к княжичу? И выходит, что послушал Крапиву, хоть и готов был разорвать Власа на части? Травознайка скомкала передний край рубахи от волнения. К чему бы это?

Брун, непрестанно ругаясь, помог притулить пленника к седлу, подобно поклаже. И тут бы хлестнуть поводьями да рвануть прочь! Но княжич не шевелился и при каждом вздохе хрипел. Крапива стиснула зубы, а конь и без понукания направился за табуном.

В дороге онамало чем могла помочь умирающему. Лекарка обрабатывала раны, до каких дотягивалась, а Брун отдал свою воду. Когда же закончилась и она, а зной вытопил последнюю влагу из путников, на самом краю угасающего сознания зазвучала песнь. Была она веселой и шумной, словно назло засыхающей земле. Крапива озиралась и никак не могла взять в толк, кто поет и отчего никто больше не слышит. Но скоро прозвучал мелодичный свист – это свистел вождь. Брун тут же встрепенулся.

– Вода! – объяснил он.

И тогда травознайка тоже смогла разобрать песню. Говор трав!

Видно, не все в Мертвых землях погибло, остались места, где теплилась жизнь, подобно тому как теплилась она в теле княжича.

Он показался зеленым островом посреди желтого моря. Клочок земли, покрытый густой сочной порослью. Невысокие, но пышные деревья шумели листвой, и где-то за ней звенел родник. Крапива пустила бы коня в галоп, но тяжелый день вымотал животных, и даже запах воды не мог заставить их ускориться. Когда же обоз наконец спрятался в одуряюще прохладной тени, а суровые мужи, на ходу раздеваясь, наперегонки помчались в озерцо, травознайка едва не расплакалась. Вот казалось, что навсегда остался дом где-то в другом мире, а раздался говор трав, и снова она там, где нет страхов и горестей.

Некому было помочь Крапиве с пленником, каждый занялся своим делом: кто, окунувшись, обмывал коня, кто растянулся на мягком типчаке, кто взялся ставить лагерь. Шатай на свою аэрдын не глядел, хоть и оставался поблизости. И вместе с ней удерживающие княжича узлы не спешил распутывать. Он встал на берегу и стянул с себя пропитанную потом и пылью одежду: сначала порты, затем рубаху. Полдня он шел пешком, слишком спесивый, чтобы заговорить с девицей.

Тело его было худым и поджарым, смуглым, хотя и светлее, чем у соплеменников, и на нем белели многие шрамы. Мягкие сапоги не спасли ног, и те местами были стоптаны в кровь. Шатай поморщился, когда опустил их в воду. А после, ровно ужалил его кто, обернулся и посмотрел аккурат Крапиве в глаза. На миг она захлебнулась этим взглядом: от серых озер веяло прохладой, мурашки побежали по коже. Крапива ахнула. Что же это?! Срам какой! Пялится на молодца, ровно гульня какая! Она поспешила отвернуться, но заметила, что Шатай вопросительно склонил голову. Что, мол, нравлюсь?