Книга Приговоренный жених, страница 49 – Александр Владыкин

И все-таки слово «красивая» Изабелла не забыла.Или это просто, так называемый, «стокгольмский синдром»? Но по порядку.

Начали мы устраиваться на ночлег. Родрик стреножил наших лошадок — шесть штук, между прочим. Меньшее количество нашу карету не утянуло бы. Девушек устроили в нашем передвижном доме — разложили им диван, пусть спят в относительном тепле. Дядюшка как-то неожиданно привычно (Где он только мог к такому привыкнуть? Или до того, как стать монахом, он повоевать успел и в походы походить?) устроил себе постель из еловых веток, накрыл ее попоной, укрылся другой и почти сразу начал похрапывать.

Я сначала подумывал о том, чтобы посторожить моих спутников, а то еще разбегутся ночью, но потом решил, что если хотят по ночному лесу побродить, то и леший с ними. Чтобы не слушать издаваемые Родриком рулады, расстелил попону с другой стороны от кареты, улегся на это весьма жесткое ложе и постарался как можно лучше завернуться в одеяло, которое счел возможным позаимствовать у жены и служанки — и под одним не замерзнут.

И вот тут я и понял, что такое этот «стокгольмский» выверт мозга. Едва начал засыпать, как услышал тихий скрип открывающейся дверцы кареты. Сразу проснулся и насторожился. Изабелла все-таки решила сбежать? Или, простите, по нужде приспичило ей или Мелли? Оказалось, что и ни то, и ни другое. Изабелла, а это была она, быстро скользнула под мое одеяло и замерла. Я ее тут же всю ощупал. Не подумайте чего. Обыскал на всякий случай. Может, она с каким-нибудь кинжалом ко мне пришла, чтобы подать на развод самым радикальным образом? Но нет. Ничего острого при ней не было. Да и где бы она могла его спрятать, если на ней оказалась только та самая ночная рубашка так раздражающего меня дизайна?

И что она хочет, и чего от меня ждет, было понятно. И я подумал, что это тоже не самый плохой способ девушку успокоить. Старый, как мир, и действенный практически без сбоев. Впервые воспользовался тем самым отверстием в одеянии супруги, которым до сего момента упорно пренебрегал. Удобно, если на природе, если холодно, если одеяло не самое большое. Без излишних фантазий, как это называется в шутку, — медленно и печально. В смысле — без спешки и нежно. Изабелла — сама любовь и покорность! Впрочем, любовь — это вряд ли. Не поверю, что за день путешествия в карете в обществе моей любовницы, да под ее рассказыжена могла ко мне этим чувством так проникнуться. Подозреваю, что она думает, что близостью со мной гарантирует или хотя бы продлевает свою жизнь.

Проснулся с ощущением лишнего веса на себе. Ясно, это Изабелла ночью почти взобралась на меня. Не привыкла спать на жестком, однако. Кстати, я тоже. Всю спину отлежал — и мышцы, и даже кости.

Под не самое лучшее настроение провел воспитательную беседу с Мелли, которая со слезами на глазах утверждала, что не виновата. Это Изабелла ее сумела разговорить, как какой-нибудь опытный опер в моем прежнем мире. Но ничего страшного в том, что жена теперь знает о любовнице, нет. Ревновать к представительницам низшего сословия здесь не принято. Все благородные мужчины не брезгают молоденькими служанками, это в порядке вещей. Ну, это я и так знал. Да и ревнует или нет Изабелла, мне, признаюсь, без разницы. Она, между прочим, меня убить намеревалась, так что такую обиду перетерпит как-нибудь. Но все равно указал Мелли на недопустимость делиться хоть с Изабеллой, хоть с кем угодно другим тем, что узнала от меня. Прониклась, поникла, пообещала, что больше никогда в жизни.