Книга Навечно моя, страница 51 – Лора Павлов

— Я тоже. Мы слишком долго не разговаривали, Эвер. И это было неправильно. Ты слишком важная часть моей жизни, чтобы притворяться, что мы безразличны друг другу.

Она снова кивнула, и глаза ее наполнились слезами.

— После смерти мамы… не знаю. Кажется, часть меня умерла вместе с ней. Я уже никогда не была прежней.

— Не думаю, что часть тебя умерла, — сказал я, усаживая ее к себе на колени и обнимая крепче. — Думаю, ты горевала. И до сих пор горюешь. И когда ты наконец признаешь это и позволишь себе прожить все эти чувства — позволишь себе просто быть грустной, а не постояннодержать маску сильной — ты начнешь исцеляться.

Она смахнула слезы с лица.

— Не могу поверить, что снова плачу. Ты же знаешь, как я ненавижу плакать.

— Отпусти это, Эвер. Это нормально — быть грустной. Я помню тот день, когда все твои сестры рыдали, а ты ходила от одной к другой, обнимала их и держала всю боль внутри. Не позволяла никому позаботиться о тебе.

Она всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Это был худший день в моей жизни. И я всегда так себя виню за то, что рядом с ней оказалась именно Виви. Она была одна, Хоук. Она пыталась вернуть ее к жизни. А я должна была быть там.

Я прижал ее к себе, гладил волосы, утешая всеми способами, какими только мог. Черт, десять лет назад я пробовал все, чтобы она наконец дала волю чувствам — в тот самый вечер, когда Бет Томас проиграла битву с раком. И я продолжал пытаться каждый день в течение следующего года, наблюдая, как она все больше замыкается в себе. В тот день с их мамой была Виви, и она пыталась оживить ее, пока не приехала скорая.

— Она не была одна, Эвер. Там был Нико. И Виви сама хотела быть рядом. Мы все знали, что этот момент близок, и она настояла на том, чтобы остаться дома с мамой. Думаю, она бы ничего не изменила, даже если бы могла.

— А я была в школе, вела себя так, будто все в порядке. Пряталась от разговоров о раке, о хосписе, о том, что будет дальше, — прошептала она, подняв на меня взгляд. Ее глаза были опухшими, щеки красными, а в глазах — уязвимость и боль.

— Ты была ребенком, Эвер. Мы все по-разному справляемся с горем. Но после смерти мамы ты замкнулась и спрятала всю эту боль глубоко внутри. И, насколько я вижу, до сих пор ее не выпустила.

— До этого момента, — она слабо усмехнулась, стирая слезы. — Я знала, что именно ты сломаешь мою броню. Знала тогда. И знаю сейчас.

— Именно поэтому ты сбежала? Вычеркнула меня из своей жизни? — спросил я, глядя ей прямо в глаза.

— Все дело в целом ворохе причин, — ее пальцы очерчивали линию моей челюсти, пока она говорила. — Я не знаю, как отпустить это, Хоук. Мне страшно… страшно, что у меня заберут людей, которых я люблю. Иногда я просыпаюсь от кошмаров. Раньше мне снились они о тебе — в тот год после смерти мамы. Я просыпалась в холодном поту, уверенная, что потеряю тебя.

— И поэтому ты оттолкнула меня, — тихо сказаля.

Я всегда подозревал это, но услышать признание из ее уст было… словно закрыть незаживающую рану, наконец-то получить хоть немного ясности.

— Но почему тогда? Почему именно перед нашим отъездом?

— Меня пугала сама мысль о расстоянии. Я знала, что наши дороги расходятся. А потом появился тренер Хейс, чтобы подписать с тобой контракт с Lions. Помнишь? Он пригласил нас с твоими родителями на ужин и прямо-таки млел от восторга, глядя на тебя, — она рассмеялась, слезая с моих колен и усаживаясь рядом, будто наша близость стала для нее невыносимой.