Книга Разбитая осколками, страница 41 – Айрин Крюкова

— Что ты… — он осёкся, голос дрогнул. Взгляд скользнул на маленькое личико под шапочкой, и я увидела, как его губы едва заметно дрогнули. — Чья… ребёнок?

В груди всё сжалось. Секунда длилась вечность. Я могла бы соврать. Сказать, что это племянница. Или ребёнок подруги. Сказать что угодно. Но язык не повернулся. Его глаза требовали правды. И впервые за долгое время я почувствовала, что не имею права обманывать.

Я вдохнула, словно собираясь прыгнуть в пропасть, и произнесла:

— Моя.

Тишина обрушилась на нас. Его взгляд медленно поднялся на меня, и в нём уже не было воздуха.

АРИЯ

Дэймон смотрел на меня так, будто мир рухнул у него прямо на глазах. Его лицо застыло, ни одна мышца не шевелилась. Даже дыхание казалось чужим. Резким, неровным, будто он не мог вдохнуть полной грудью. Его глаза метались между мной и Теей, снова и снова возвращаясь к коляске, словно он пытался сам себя убедить, что видит неправду.

А потом он усмехнулся. Но это была не его обычная улыбка, лёгкая и чуть насмешливая, которая всегда казалась искренней. Нет. Это была горькая усмешка человека, которому больно настолько, что он даже не знает, как реагировать. Он провёл рукой по волосам, встряхнув их, и хрипло сказал:

— Смешная шутка. Скажи, это ведь ребёнок твоей подруги? Или какой-нибудь родственницы?

Его голос звучал как попытка ухватиться за соломинку. Как будто он готов был поверить во всё, только бы не в правду.

Я сжала коляску сильнее. В груди заныло. Хотелось отвернуться, убежать, спрятаться от этого взгляда, полного надежды и ужаса одновременно. Но я не могла. Не в этот раз.

— Дэйм, это мой ребёнок, — мой голос дрогнул, но я выговорила каждое слово отчётливо. — Моя дочь. Её родила я.

Его глаза расширились. Казалось, он даже перестал моргать.

— Что?.. — только и смог он выдохнуть.

— Это правда, — повторила я, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. — Хочешь верь, хочешь нет.

Тишина упала между нами, тяжелая, давящая. Мы стояли напротив друг друга, и мне казалось, что даже холодный утренний воздух стал густым, вязким, будто дышать невозможно.

Он хотел что-то сказать, губы его дрогнули, но слова застряли. Потом с трудом, словно каждое слово было ножом, выдавил:

— Так ты… поэтому…

Я кивнула, не давая ему договорить.

— Да. Поэтому я ушла. Год назад. Не попрощавшись. Не объяснив. И мне очень жаль, что я поступила так ужасно. Жаль, что сделала больно тебе. Но это моя правда, Дэймон. И её не изменить.

Моя правда… слова будто резали по живому. Я впервые сказала это вслух. И это звучало как признание, как приговор.

Дэймон снова посмотрел на Тею. Его взгляд был долгим, слишком долгим. Он словно пытался разглядеть в ней меня. Или, может быть, кого-то ещё. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, и я заметила, как побелели костяшки.

— Я… — он запнулся, будтоне находил слов. — Мне пора.

Голос был глухим, чужим. Не тем голосом, к которому я привыкла. Он развернулся резко, не глядя на меня, словно боялся, что если задержится хоть на секунду, то сорвётся. Его шаги звучали в ушах как удары молота. Он дошёл до машины, сел, захлопнул дверь так, что я вздрогнула, и завёл двигатель.

Через секунду он уехал, оставив после себя пустоту.

Я осталась стоять на месте, держась за коляску, будто за единственную опору. В груди разливалось тошнотворное чувство. Смесь вины, страха и какого-то неизбежного освобождения. Я сделала то, что должна была. Сказала правду. Пусть теперь он меня ненавидит. Пусть считает лгуньей, предательницей. Главное он больше не будет питать надежд.