Книга Наследник дона мафии, страница 101 – Тала Тоцка

Лоб. Скулы. Нос. Подбородок. Все еще мое. Но уже ненадолго.

Хочу запомнить, как у меня изгибается бровь. Насколько закруглен кончик носа. Щупаю подбородок.

Вдруг становится страшно, что потом, после всего, я не смогу вспомнить себя, настоящую.

И почти до истерики, когда думаю, что я всегда смогу зайти на страничку Светланы в соцсетях. Когда у нее отрастут волосы…

Срываюсь с кровати, иду в ванную. Свет включается автоматически, и я смотрю на себя в зеркале.

Именно это лицо, именно эти скулы, лоб, виски целовал Феликс. А я и это не могу себе оставить…

На краю зеркала лежит фломастер, которым отмечают график уборки. Беру его и медленно пишу по поверхности зеркала. Прямо над своим отражением.

Милана.

Упираюсь лбом. Глажу рукой холодное стекло, прижимаюсь щекой.

— Прости меня, — говорю, захлебываясь слезами, — прости.

Стираю надпись губкой.

Выключаю свет и ухожу обратно в кровать. Просто лежу, уставившись в потолок.

Мне нужна инъекция Аверина. На пожизненно. До конца своих дней.

Но Костя уехал, пообещал передавать приветы через доктора. Обещал приехать, как только будут готовы документы.

Мы попрощались быстро, Аверин спешил, а меня забирали на обследование. И меня до сих пор не покидает чувство недосказанности.

Или это оттого, что завтра меня начнут менять?

*Об эликсире «молодости» упоминается в книге «Жестокая свадьба»

Милана

У меня появилась соседка по палате. Ее зовут Мерьем, но настоящее это имя, или такое как моя Айше, я не знаю. Она представилась как Мерьем, я сделала то же самое.

Сначала ее поселили в другую палату, но там сломалась душевая кабина. Азиз-бей спросил, не буду ли я против, если Мерьем поселят со мной. Временно.

Я не видела, какой Мерьем была ДО, ее перевезли ко мне уже после операции. Ее лицо в таких же бинтах, и я подозреваю, что какой она будет ПОСЛЕ, я тоже не узнаю. Нас потом снова расселят.

Мне настолько надоело одиночество, что я даже обрадовалась. Мерьем как будто тоже. Тем более, мы особо друг друга не напрягаем.

Мы общаемся на английском, и по акценту слышно — он для нас обеих неродной.

Мы не говорим о прошлом, ни о чем друг друга не спрашиваем, не делимся секретами. Просто общаемся — о погоде, о еде, о новостях.

Уже прошла неделя, как меня прооперировали.

Доктор Азиз-бей результатами доволен, а мне пока тяжело судить. Мое лицо забинтовано, под повязками синюшные отеки. Так что я стараюсь туда не заглядывать.

Волосы покрасили только вчера, ресницы и брови еще не трогали — как снимут повязки, так и покрасят.

Все контакты с персоналом сведены к минимуму. Азиз-бей с самого начала сказал, что чем меньше мы будем общаться с медработниками, тем безопаснее.

Никаких имен, никаких разговоров — только процедуры и уход. Нам даже постель перестилают, когда мы на прогулке, чтобы не пересекаться с персоналом.

Я за все время видела всего двоих. Похоже, они и медсестры, и санитарки в одном лице. Они делают уколы, ставят капельницы. Они же приносят еду, меняют белье и убирают в палате.

Я каждый день хожу гулять на террасу — это разрешено. Территорию клиники покидать нельзя, но сосны, свежий воздух и море вдалеке создают иллюзию, что жизнь вернулась почти в нормальное русло.

Здесь море совсем другое, оно не похоже на Индийский океан. Не такое… дикое.

Но возможно от этого у меня каждый раз так давит в грудной клетке.