Книга Кавказский рубеж, страница 63 – Михаил Дорин

— Части грузинской армии вошли через Тамыш и Агудзеру в Сухум, заняли Келасурский район, в районе турбазы объединились с боевиками «Мхедриони»…

Пока шли новые сюжеты, Завиди продолжал получать звонки с телеграммами и реагировать на них соответственно.

— Мне что прикажете делать⁈ Да у меня уже на аэродроме много эвакуированных. А где им ещё прятаться⁈ Алло! — громко отвечал Гоги.

С телефоном были постоянные проблемы. Никаких конкретных указаний нам давать не собирались. Все ждут реакции высшего руководства. Пока что Русов и другие официальные лица молчат. Как молчит и командование Закавказского округа.

— Ну всё! — махнул рукой Гоги, подошёл к телевизору и выкрутил звук на минимум. — Никуда не полетим. Нет у нас приказа.

— Михалыч, нам нужно связаться с руководством. Без приказа мы связаны. Но и людей нельзя бросать. Нам никто не запрещает… — начал я, но Георгий не дал мне закончить.

— Я не хочу быть виновником войны между двумя странами. Думаешь как отреагирует руководство Грузии на советский вертолёт над головами их солдат, — указывал Гоги на участок границы, который захвачен войсками Госсовета Грузии.

— А не надо лететь над головами. Можно пройти над морем. Для надёжности, нас сверху прикроют штурмовики и Су-27.

Но Гоги продолжал стоять на своём.

— Нужен приказ, Саша. И нам его пришлют, — вступил в разговор Беслан, скромно стоящий рядом с картой.

— Главное, чтобы непоздно.

Через час я вышел из штаба и направился к Тосе. Выйдя на улицу, я вдохнул горячий, пропитанный влагой воздух. Злость на приказ, на политику, на это бессильное «не вмешиваться»клокотала внутри, но деваться было некуда.

Ноги сами понесли меня в сторону санчасти, где была Тося. Мне нужно было увидеть её, убедиться, что она в порядке, хотя бы просто побыть рядом с человеком, который не говорит о «нейтралитете».

Путь лежал через казармы и столовую. То, что я увидел, заставило меня замедлить шаг.

Аэродром, ещё утром бывший строго охраняемым военным объектом, стремительно превращался в лагерь беженцев. К КПП тянулась длинная вереница людей и машин. Старенькие «Жигули» и «Москвичи» с привязанными к крышам матрасами и узлами, ползли чиркая брюхом по асфальту от перегруза. Люди шли пешком, толкая перед собой детские коляски или таща тяжёлые сумки.

Их размещали везде, где была хоть какая-то тень. Свободные места в казармах батальона охраны закончились практически сразу. Теперь люди занимали газоны под редкими эвкалиптами, жались к стенам ангаров, расстилали одеяла прямо на бетонных отмостках складов.

Картина была сюрреалистичной. Среди военной серости и камуфляжа пестрели яркие пляжные полотенца, надувные круги, цветастые сарафаны. Но лица людей не вязались с этой курортной атрибутикой.

Я прошёл мимо семьи, сидевшей на траве. Грузный мужчина в одних шортах, безучастно смотрел в одну точку. В его руке была зажата наполовину сдутая надувная игрушка. Рядом жена пыталась напоить водой из пластиковой бутылки плачущего грудничка. У женщины тряслись руки, вода проливалась на распашонку, но она, кажется, этого даже не замечала.

В их глазах я видел не просто страх. Это был шок. Оцепенение. Такое бывает, когда привычный мир рушится за секунду, и мозг отказывается принимать новую реальность.

Чуть дальше, у стены офицерской столовой, группа мужчин местных армян и абхазов о чём-то тихо спорила. Они не выглядели испуганными, скорее злыми и растерянными. Кто-то курил, нервно сплёвывая, кто-то сжимал кулаки. Они привезли сюда семьи, спасая их, но сами рвались обратно защищать дома.