Книга Дурной глаз, страница 168 – Владимир Сулимов

Жгучий стыд привёл его в чувство, и Ян не дал развить жалкое, постыдное предположение.

Сколько таких стухших рыб, одновременно дохлых и подвижных, таит дно колодца человеческой души? Так ли уж неправ был Горак, когда говорил о природе человека? Ян хлебнул воздуха, и рот наполнился вкусом гнили.

– Может, перейдём сразу от злости к принятию? – предложил Горак. – Время-то идёт. Да и признайтесь, после смерть жены вы ведь думали о том, чтобы со всем покончить? Ведь думали?

Ян начал было возражать… но воспоминание о том, как он, просыпаясь, ощупывает пустую половину кровати, снова и снова, остановило его.

– Почему я? – выдохнул он.

Ответ Горака был прост и исчерпывающ:

– Вы отлично подходили.

– Вы не можете так… средь бела дня… Что происходит? – Глаза защипало, и Ян опустил лицо, чтобы Горак не увидел слёз. Лучше бы он умер сейчас, прямо на этой скамейке. Лучше бы они оба умерли. – Тогда сам меня убей.

– Я не стану вас убивать. – Горак, казалось, пришёл в искреннее изумление. – Это против правил. Вы же слышали условия. Что из услышанного вам не понятно? Я повторю. Но время идёт.

Да, он слышал. Его подбородок трясся. Минут двадцать назад он садился на скамейку, и всё, что его занимало, это как лучше выстраивать кадры. А теперь чистое горное утро превратилось в ад. Его жизньпревратилась в ад. Если только это не произошло раньше, с болезни жены. Просто иногда ты думаешь: уж теперь-то чёрная полоса кончилась, а на самом деле это не конец, это – передышка.

Но он уже знал, как поступит. И Горак, кажется, это понял.

– Преодолев страх, отдать жизнь за самого близкого… единственного близкого человека – разве это не подвиг? Разве не героизм? И потом, – добавил он весело, будто продавец, сообщающий покупателю о десятипроцентной скидке, – вы, может, даже останетесь в живых. Высота у башни приличная, но не… как это? Не критичная? Да, некритичная. Ваша смерть вовсе не обязательное условие для нас. Ваш прыжок – вот что обязательно. Ваше преодоление страха…

Ян не сразу понял, что Горак вытащил из кармана что-то и протягивает ему в кулаке.

– За вход на башню. – Он разжал пальцы, и на ладони блеснула новенькая монетка в два франка. – Вот, возьмите. Вдруг у вас нет.

– Если я это сделаю… – Ян слышал собственный голос приходящим откуда-то издалека. По его онемелой щеке всё-таки скатилась слеза, одна-единственная. Похер, он не стал скрывать её от Горака. – Как я могу знать, что вы отпустите мою дочку?

– У вас нет ничего, кроме моего слова, – признал Горак. – А у вас нет иного выбора, кроме как поверить мне. Когда вы совершите… прыжок бесстрашия, я сделаю звонок и её отпустят. Она ничего не будет знать об условиях пари. Всё, что ей будет известно – её похитили, а отец от горя покончил с собой. Об остальном она будет молчать, поскольку мы умеем быть убедительными.

– Она решит, что я струсил.

– Пожалуй. И всё же, полагаю, она будет любить вас… в некотором роде.

– Подонок.

– Если вы откажетесь, девочку убьют. Перед этим ей расскажут, что её отец испугался и променял её жизнь на свою.

– Ну и подонок же ты!

Горак остался невозмутим. Двухфранковая монетка ловила блики солнца на его раскрытой ладони, бледной, как распустившийся глубоко под землёй цветок. Горак оповестил:

– Сорок одна минута.

Ян взял монетку.