Книга Дурной глаз, страница 187 – Владимир Сулимов

– Что происходит? – повторял Женя снова и снова. – Как это? Что происходит, а?

Он всё чаще говорил вслух сам с собой. Он почти не спал, а если спал, то видел кошмары. Иногда он подкрадывался к двери кладовки, как загипнотизированный, и подолгу слушал.

Этот проклятый паук. Всё невезение началось с него.

– Хватит это терпеть! – решил Женя однажды и отправился в магазин. Да, он выйдет из бюджета, но если всё сложится удачно, затраты себя окупят. Можно и поголодать пару дней. Вода лучше, чем гречка, да и организму чистка не повредит.

В том, что всё сложится удачно, он не позволял себе сомневаться. Иначе… Он обрубал всякие мысли об «иначе».

Вернулся он в квартирку полностью экипированным. Небрежно бросил на пол пакет с покупками, полагая, что со стороны это выглядит нереально круто. В пакете брякнуло. Женя достал швабру, принёс с кухни то необходимое, что уже имелось, и, не разуваясь, уселся на пол в простой позе йога.

– Чёрные птицы слетают с луны, – напевал он, мастеря. – Чёрные птицы слетают с луны. Чёрные птицы слетают с луны.

Остальное он не помнил.

Через полчасика всё было готово.

– Нет, – говорил он, расхаживая по прихожей из угла в угол. – Нет. Нет. Да. Нет.

Растерзанный пакет обвился вокруг его ноги, но он не замечал. В правой руке он сжимал швабру, к концу которой был намертво прикручен проволокой самый большой кухонный нож, заточенный так остро, что лезвие вспарывало воздух. В левой руке – сачок для вылавливания мусора из бассейна. Задний карман брюк оттопыривал баллончик с инсектицидом. В центре прихожей, посреди кусков проволоки, обрывков упаковки, инструментов и шурупов распахнула чрево клетка для перевозки животных. К её дверце Женя приделал навесной замок.

– Да. Нет.

Дыша ртом, сипло и со свистом, Женя двинулся к кладовке.

– А вот и Джонни, – прокаркал он и, жмурясь от ужаса, шлёпнул ладонью по выключателю.

«Если в кладовке перегорел свет…»

Он оборвал мысль, отщёлкнул шпингалет и потянул дверь на себя.

Дверь поддалась на полсантиметра и встала.

Что-то не позволяло ей открыться. Что-то упругое.

«Нет», – подумал он и рванул за ручку.

Дверь распахнулась – словно в стене вертикально разверзлась могила, из которой блевотиной извергнулся тяжёлый густой смрад сгнившей рыбы, и нет, лампочка не перегорела, хотя свет был тусклым из-за залепившей её паутины.

В этом болезненном, как бы изнурённом свете Жене предстало такое, что заставило его разум кричать. Из сердцевины заледеневшего мозга ушла вверх ракета неописуемой боли, и он, охваченный огнём и инеем, подумал об инсульте… но эта паническая мысль промелькнула где-то на заднем фоне, словно знакомое лицо в толпе, и была далеко не такой страшной и значимой, как то, что предстало перед ним.

Паук разместился на дальней стене, упираясь лапами в две другие стены и трухлявую тумбочку под ним. С момента их последней стычки он вымахал вдвое, питаясь мраком кладовки и мышами – их высушенные тельца, запеленатые в паутину, висели там и сям на растянутом вдоль стен саване, как диковинные засохшие плоды. Пара коконов были достаточно крупными, чтобы скрывать в себе даже крыс – их ломкие обескровленные хвосты торчали из сплетений седых нитей, как знаки вопроса. Всё это Женя заметил походя – его внимание было обращено на зверюгу. Тучный и косматый, как медведище, серо-бурый, как скомканная ношеная шуба, явившийся прямиком из ночного бреда Сатаны; каждая его отвратительная черта, каждая линия тела выжигалась в памяти навечно, словно смертельный недуг, от которого не избавиться.