Книга Дурной глаз, страница 96 – Владимир Сулимов

– Зря ты сжёг эти штуки.

Я не сразу нахожусь с ответом.

– А нам надо было отправить их в Голливуд?

– В музей, умник, – парирует Олька ядовито, как будто это не она полдня назад остервенело топтала хоботки кровососа, отказывающиеся умирать. – Мы ведь обсуждали…

– Да, – обрываю я. – И давай не будем заново.

После того, как я расправился с этими мерзкими живучими штуковинами, Олька быстро пришла в чувство и… продолжила поиски Мистера Кишки. Вы представляете?! Лично я просто отказываюсь её понимать. Изрыла всю почву под окном, а затем внезапно побросала всё и уехала в город, не сказав ни слова – только пыль столбом. Вернулась часов через шесть, когда я уже не на шутку разволновался: на звонки она не отвечала, погода вконец испортилась, да и, признаюсь, страшновато мне было оставаться одному после недавних событий. Я даже все двери и окна в доме позакрывал.

А у Ольки одно на уме.

– Ты знаешь, что Лейбович уезжает? – информирует она.

– И что необычного? – пожимаю я плечами. – Он не живёт здесь постоянно. Кроме того, он мог поехать в город за вискарём.

– Насчёт виски ты прав. Я встретила Лейбовича, когда возвращалась, и остановилась поздороваться. И я тебе скажу: если его остановят гаишники, им не придётся брать анализ крови, чтобы выяснить, есть ли в его крови алкоголь. Вопрос лишь в количестве промилле.

– Что, совсем в дрова? – хмурюсь я. К пьяным за рулём я отношусь сугубо отрицательно. – Раньше он себе такого не позволял – ездить бухим.

– Скорее, с похмелья. Глаза красные, и перегаром от него несёт, но держится твёрдо. Я сделала ему замечание, только он ни в какую. И мне показалось, что он напуган. Да чёрт, не показалось – он реально чем-то встревожен.

На экране рекламный ролик слабительного сменяется Ургантом. Ургант подтрунивает над гостем, а тот пытается сохранять невозмутимый вид. Оба похожи на состарившихся школьников.

– Как от Лейбовича жена с дочкой ушли, он постоянно встревожен, – ворчу я. – Допьётся однажды до белой горячки, а потом и инфаркт – с его-то весом. С одной стороны, жалко его, а с другой…

– Хочешь узнать, что он мне рассказал?

Я не особо жажду это узнать, но киваю головой. Олька закрывает ноутбук и ёрзает в кресле, устраиваясь поудобнее.

– Про обвал на горе.

– Это я слышал. Обвал – и белый свет на вершине, да? Не сомневаюсь, что до того, как это увидеть, Лейбович заглядывал в свой мини-бар.

– Он тогда умолчал, – произносит Олька. – Свет был поначалу. А после появились тени. Огромные. Дескать, они двигались в этом свете на вершине Клюва, подпрыгивали, топтались и вроде как танцевали. Неуклюже, будто на негнущихся ногах. Это Лейбович сказал. И ещё, цитирую, – она как можно шире распахивает глаза, выгибает спину и говорит размеренно хриплым, трескучим голосом, удачно пародируя соседа: – «Какие-то мохнатые валуны, столетние деревья… менялись, перетекали друг в друга, соединялись». А затем как закричит: «Это чудовищно! Это чудовищно! Эти тени падали на мой дом! Через окно, на стену над кроватью!». Жути нагнал, будь здоров.

– Да-а, – замечаю я. Стараюсь, чтобы голос звучал флегматично.– Допился до чёртиков, бедняга.

– Саш, – холодно спрашивает сестра, – откуда у тебя такая твердолобость? Это возрастное, да?

– Не вымахивайся, – огрызаюсь я.

– Нет, серьёзно. И как ты детективы пишешь? Занятие творчеством предполагает некую широту ума, даже в том случае, если это графомания для домохозяек. Два дня здесь происходят необъяснимые вещи! Хитреца едва не прикончила какая-то тварь! Тебя это совершенно не колышет. Ты пялишься в телевизор! Что ж ты за человек?!