Книга 13 мертвецов, страница 54 – Майк Гелприн, Александр Матюхин, Алексей Шолохов, и др.

Я рванулся из воды наверх, чтобы не потерять сознание, и не видел остального. Но легко мог догадаться по трем всплывшим головам. Трем поплавкам из плоти.

Я выбрался на берег и долго стоял на коленях, борясь с тошнотой и дрожью. Слышал, как выныривает Таканобу, как выходит из воды. Когда я обернулся, мой друг затягивал на шее повязку, которая прикрывала рану, лишившую его голоса. Оба меча, длинный и короткий, низко висели на двойном поясе.

Я поднялся на ноги и поблагодарил Таканобу поклоном. Затем посмотрел на голову мальчика, которую прибило к берегу, и отвернулся. Несколько минут назад он смотрел на меня сквозь холодную воду своими слюдянистыми глазами. Я называю это после-смертью. Порой мне кажется, что и мы с Таканобу умерли и воскресли в посмертном наваждении.

Мои колени тряслись, лодыжка болела.

Вытоптанный участок берега был залит кровью. Дальше лежал вулканический пепел. Слой пепла покрывал все: дороги, леса, поля, дома, сады и палисадники.

Мы выжали одежду, перекусили размокшей пастилой из тертого гороха и продолжили путь.

В лесу токийской окраины стояла страшная тишина. Молчал угуису, японский соловей, не радовался весне. Справа тянулась узкая линия деревенек.

Лес кончился, пустынная дорога пошла через поле, которое уже не возделают и не засеют рисом, не в этом году; шахматную правильность участков скрыл пепел. Повсюду лежали тела, обезглавленные или пробитые кольями. Теперь здесь ужасно воняло не городской канализацией, содержимое которой крестьяне вывозили и разбрасывали по рядкам, а гниющей плотью. Я закрывал нос платком. Таканобу словно и не замечал невыносимого запаха. Пепел и зловоние осквернили пейзаж – серые деревья, холмы, горы, затуманенные грязным небом. Только пушистый бамбук по-прежнему грациозно склонялся на ветру. Зацветут ли дикие камелии, вишневые и сливовые деревья?

На крыльце крестьянского дома под краем тростниковой крыши стоял крепкий старик, загорелый и нагой, если не считать скрученной жгутом тряпки, которая едва прикрывала его бедра. В руках крестьянина была мотыга. На нас он даже не глянул – пристально смотрел в другую сторону, поверх поникших чайных кустов, заменявших забор, на мертвеца, бредущего по полю на тонких бледных ногах.

Тропинка вывела к синтоистскому храму, окруженному рощицей красноствольных криптомерий; на листьях лежали чешуйки пепла. Кто-то кружил на четвереньках возле распахнутых ворот с двойной перекладиной. Мертвец принюхивался, поводя неестественно свернутой головой. Его лицо было землисто-серым, костлявым, в темных подтеках.

Таканобу направился к воротам. Я видел только кусочек внутреннего дворика, растоптанный сад, бронзовый фонарь в виде каракатицы. Между бамбуковыми шестами святилища какого-то древнего божества висела соломенная веревка с кистями. Мертвец обернулся, издал скулящий звук и по-собачьи бросился на самурая. Мутные глаза не отрывались от Таканобу, который сделал шаг вправо, пропуская нападавшего, развернулся в корпусе и одним ударом отделил голову от тела.

Шум привлек внимание группы мертвецов, которые появились из храма, многие в одеждах священнослужителей, и я поспешил на помощь своему другу. Сказать по правде, Таканобу справился бы и без меня. Я не переставал удивляться его мастерству и хладнокровию. Когда он, одержимый боем, вырывался далеко вперед, мертвецы огибали его, будто несомые течением листья, в страхе обтекающие вонзенный в дно ручья острый меч.