Книга Самые страшные чтения. Третий том, страница 8 – Ирина Невская, Надежда Чубарова, Елена Щетинина, и др.

В апреле, на Чистый четверг, у Кипряной слободы река принесла утопленницу. Положили ее на доски на берегу, и собрался слободской люд поглядеть. Утопленница была светловолоса, пригожа и как будто и не мертва вовсе – а прилегла тут и задремала ненароком. Даже румянец нежный сквозь прозрачную кожу проступал.

Позвали старосту, тот поглядел, почесал бороду, попричитал, мол, девка молодая, жаль, но в церковь вносить не велел. Кто-то из старух сказал: утопленницам под язык мякиш хлебный кладут – вроде как причащают так, раз без церкви.

Хоронили в слободе всегда в понедельник – такие традиции. Оставили девку лежать на берегу, только холстиной накрыли. А погода выдалась мокрющая, дождь заговорил, да не остановить.

– Что ж киснуть она будет до понедельника? Нехорошо! – судачили люди. – Надо бы в сени к кому положить.

Да только к кому? Охотников не нашлось. Попререкались слободские и вспомнили про Назарку, рябого горбуна, дурачка местного. Жил Назарка на отшибе, в самой крайней избе, на хлеб зарабатывал чем придется, в основном попрошайничал.

Внесли слободские утопленницу к Назарке в сени, да не удержались: по злобе ехидной сказали ему, мол, невеста тебе, Назарка, только уснула. Назарка благодарил, в ноги кланялся, руки соседям целовал.

Наступила пятница. Пришел Назарка на рынок. К одному торговцу подойдет, о здоровье спросит, с другими о делах поговорит, и так складно все. Народ подивился: да что ж, поумнел ты, Назарка? Как же ж такое может быть?

А Назарка лукаво улыбается и отвечает:

– Марфинька научила.

– Да кто ж такая? – вопрошают слободские.

– Невестушка моя. Чай сами сосватали. Вчера всю ночь разговоры вели мудреные, я и поумнел.

Народ-то подивился, но к вечеру забыл: мало ли просветление у дурачка.

В субботу снова пришел Назарка на рынок. И ахнул народ, сбежались все поглядеть на него: горба-то нет, выпрямился, и славный такой: лицом чист и мил, румянец яблочный, синие глаза с «умнинкой». Бабы аж загляделись. Только волосы седые все, так красоту ж не портят.

– Как же ж так? Чудо-то какое!

– Так Марфинька, – молвит Назарка. – В баньке вчера попарила, меня хвори и отпустили.

Пошептался народ, подивился.

А в воскресенье не пришел Назарка на рынок. Прождали люди до вечера, а как стемнело – решились человек пять из особо любопытствующих вместе со старостой пойти к нему в дом.

Вошли в сени.

В потемках зажгли свечечку. Видят:

Лежит на лавке тело, накрытое холстиной, – в той же позе, в какой в четверг положили. Из-под холстины узкие девичьи ступни выглядывают, белые, ногти зеленоватые, с чернотой. И запах легкий от нее, сладковатый.

Перекрестились слободские, вошли в горницу, Назарку зовут: не откликается.

Там стол накрыт. Капуста тушеная, репа, жаркое наваристое, из горшка ложки торчат: шесть штук, по числу гостей. Не побрезговали гости, полакомились. Немного, по кусочку. Знатное жаркое, бабы местные так не умеют.

Поискали Назарку по дому, и на чердаке, и в подполе. Нет его. Вернулись в горницу.

Темно в горнице.

Темно.

И свечечка колыхается, вот-вот погаснет.

Слышат: шорох какой-то. Будто в сенях кто-то ходит, половицы поют тихонечко.

Замерли люди. Дыхание затаили.

Осторожно выглянули в сени…

Глядь: а на лавке никого! Только холстина на пол сброшена. Кинулись слободские вон из дома, а дверь не открыть.