Книга Замуж за врага. Лишняя в его доме, страница 81 – Екатерина Гераскина

— Да, пап.

— Герда, уведи Шани и уложи ее спать.

Экономка смогла спастись в том огне, только потому что ее вообще не было в поместье.  У нее заболела дочь и за внуком некому было приглядывать.

— Да, мой лорд.

Как только дверь столовой закрылась за Шани, я отложил приборы. Пожалуй, я сыт всем этим.

Я смотрел на мать долго. Очень долго.

Леди Элеонора всегда была такой. Высокая, сухая, с безупречной осанкой и холоднымиглазами цвета льда. В её мире люди делились на полезных и мешающих. Чувства были слабостью и недопустимой роскошью. Важны были только чистота крови, статус и польза для клана.  Всё остальное — расходный материал. Мать настоящая ледяная леди.

— Закрой рот, — сказал я.

Элеонора вздрогнула, но быстро выпрямилась. Сверкнула глазами.

— Как ты разговариваешь со матерью! — она бросила в тарелку салфетку.

— Та самая «порченая кровь», — продолжил я, не повышая тона, — спасла жизнь моей дочери. Твоей внучки. И заплатила за это своей.

— Не неси чепухи!

Я медленно выдохнул, иначе грозился здесь все разнести. А я не хотел пугать дочь еще больше, не хотел, чтобы она слышала шум ломающейся мебели.  Потому продолжил цедить слова тихо, но жестко.

— И если ты ещё хоть раз позволишь себе говорить о Каллисте в таком тоне, — я поднялся, — ты соберёшь свои вещи и отправишься в старое имение рода и будешь сидеть там до тех пор, пока я не разрешу тебе вернуться.

— Ты собрался отправить меня в ту глушь?!

— Я вижу, ты не понимаешь нормальных слов, мама. Любая женщина на твоём бы месте уже замолчала, но нет… тебя вечно всё не устраивает. Скажи, а я тебя как сын устраиваю?

Она прикусила язык. Я видел, как мать была разгневана, но не ожидала подобного вопроса.

— Скажи мне, мама. Мне, как главе, находящемуся на пороге войны и похоронившему только что три дня назад жену, нужна новая, м? Ты собралась вместо того, чтобы собирать помощь для семей военных, тратить деньги на смотрины, так да?

— Но…

— Без «но», мама. Отвечай!

— Я не буду говорить с тобой, пока ты позволяешь себе подобный тон в отношении меня, — она вскинула подбородок, а спина стала ещё прямее. — Ты меня разочаровал, сын.

— Ты не ответила.

— Я не собираюсь с тобой разговаривать.

— Скажи, Шарлиз была мне истинной?

Мать подавилась воздухом. Её глаза расширились, но она быстро взяла себя в руки. Мать улыбнулась своей фирменной холодной улыбкой, только эта улыбка не касалась ее глаз.

— Конечно, — произнесла она с ядовитой мягкостью.  — Это тебе твоя Лунная напела в уши, всякую чепуху, чтобы посеять сомнения? — Конечно, Шарлиз была твоей истинной. И разве твой дракон сомневался, когда ставил метку?

Она говорила это с такой гнилой, но сдерживаемой, злостью, с таким раздражением, будто имя Шарлиз жгло ей язык. И именно это — не слова, а интонация — впервые по-настоящему заставило меня усомниться. А еще слова учителя.

Я помнил Шарлиз. Помнил, как она пахла — вкусно, сладко, словно цветущий сад после дождя. Помнил, как она смеялась, как легко вписывалась в мою жизнь, как мы понимали друг друга без слов. Между нами была связь, да. Настоящая. Глубокая. Я в этом никогда не сомневался.

Но отчего же тогда мать говорит о ней так?

Ведь когда-то Шарлиз была её любимой невесткой. Мать души в ней не чаяла — хвалила, защищала, ставила в пример всем. А потом… что-то сломалось. Незаметно, без объяснений. В один момент мать стала резкой, колкой, холодной. Я тогда был слишком занят делами клана и не задал нужных вопросов.