Книга Дорогой Монстр-Клаус, страница 19 – Мэйв Блэк

Сутулый, с гигантской ёлкой на плечах, рядом — маленькая хихикающая женщина, настолько счастливая, что я даже представить не могу, как у неё мог бы опуститься уголок рта.

— Я думала, драконы сильные, — поддевает она, и я только рычу в ответ.

Ну да, давай посмейся над монстром, который тащит твою драгоценную ёлку…

— Я, между прочим, могу буквально дышать огнём, Радость. Может, стоит быть послаще? — огрызаюсь, и она мгновенно замирает.

— Не станешь же?

— Стану, — бурчу, выпуская маленькое облачко дыма.

Глаза у неё расширяются, а она сама прикусывает свою красивую розовую губу.

— И где тут рождественский дух?

Она щурится, ловя меня на моём плохом настроении.

И, чёрт, её не осудишь.

Но мне нравится видеть, как в ней просыпается боевой огонёк.

Может, за этими огромными наивными глазами есть нечто большее, чем чистая невинность.

Как только мы сворачиваем за угол, подальше от случайных взглядов, я выпрямляюсь.

Вот так-то куда лучше. Спина благодарит.

Краем глаза вижу, как она почти подпрыгивает от восторга. Кажется, часть её удовольствия — мучить меня. Она просто не понимает, что я готов вернуть ей это с лихвой — и даже лучше.

Когда мы добираемся до дома, мой план уже живёт внутри меня.

Горит, шипит, раздувается.

Половина — для развлечения, но вторая… заставить её развалиться подо мной звучит слишком заманчиво, чтобы просто выкинуть эту мысль.

Поставив ёлку на пол, жду, пока она принесёт подставку. Она кладёт её на пол, набрасывает вокруг розово-серебряную юбку. Поднимая и опуская дерево в крепление, я держу его ровно, пока она вкручивает крепёж.

— Держи, пока я затяну глубже, — инструктирую, и, блядь, двусмысленности пишутся сами собой.

Она послушно придерживает дерево, а я кручу болты, пока не слышу, как трещит древесина, значит хватает.

Когда заканчиваем, ёлка стоит вовесь рост — почти упирается в люстру. Потолки тут высокие, футов десять, но люстра висит пониже, около восьми. Роща хвои подбирается к семи с лишним. Звезду наверх, возможно, уже не впихнуть.

И тут меня догоняет мысль:я ведь годами не ставил ёлку.

Что-то тёплое разливается в груди — мимолётная вспышка надежды.

— У меня есть все розовые, серебряные и золотые игрушки! — Радость почти кричит, её счастье не утихает ни на миг.

И это приятно — видеть её абсолютно спокойной и счастливой рядом с деревом.

Она тащит контейнер, и я не могу не смотреть, как она наклоняется.

Я безнадёжный извращенец. Дерьмо.

Мысленно даю себе подзатыльник до того, как она снова приблизится. Глаза у неё сияют, когда она достаёт самые барби-розовые игрушки: блёстки, стразики — всё сверкает. Это так подходит к её характеру — и ещё более мило, потому что именно этого она хотела.

— Тебе нравятся? — спрашивает она, опуская ресницы, будто боится, что я скажу что-то плохое.

Я кручу одну в руках, глядя, как блёстки липнут к пальцам.

— Если не считать этого блестящего дерьма, которое забьётся во все щели и больше никогда оттуда не вылезет — они милые.

Её это устраивает — она улыбается шире, и на щеках появляются ямочки.

— Ещё мятного кофе хочешь? — предлагает она, прыгая почти как на пружинке, будто уже выпила литр сахара.

— Я так и не попробовал, — признаюсь я.

Не потому, что не было возможности — просто вкус мяты… делает со мной своё чудо.

Когда у тебя член буквальнов полоску, как леденцовая трость, и изгибается так, что может достать до точки удовольствия внутри — мятный вкус приобретает особый смысл.