Книга Мой злейший лучший враг, страница 4 – Лолита Стоун

Я улыбнулась и шагнула дальше: вместо того чтобы защищаться, я переформулировала его вызов как часть своей речи. Это был маленький приём: не давать врагу контролировать сюжет.

— Интересно, — произнесла я, глядя прямо на Алекса, — ты просишь доказать не то, что я выбрала лёгкий пример, а предлагаешь критерий оценки: «быть несимпатичным». Так — давайте определимся, что мы называем симпатией в тексте: это реакция читателя, или то, как герой себя представляет перед другими персонажами? Если второе, то цитата, которую я привела, именно показывает, как герой инсценирует образ простака, чтобы скрыть уязвимость. И если вы, Алекс, хотите доказательств — давайте разберёмся, как эта инсценировка работает на уровне диалога и свободной инверсии.

Я привела ещё две короткие выдержки, связала их с теорией — и, что важно, не стала просто цитировать, а дала микроанализ: почему именно употреблена та или иная синтаксическая конструкция, какую функцию она выполняет и как меняется тон в диалоге. Я видела, как по аудитории проходят одобрительные движения: кто-то делает пометки, кто-то кивает. Моё выступление зацепило слушателей именно потому, что я не пыталась кричать громче его — я стала более точной.

Алекс сперва слегка побледнел: его трюк сорвался, потому что он рассчитывал на мою растерянность, а получил чёткую, выверенную речь. Он вглядился в меня и, как будто пытаясь вернуть инициативу, задал вопрос преподавателю:
— А может, преподаватель подтвердит,что моя версия — правомернее? Что та роль действительно читается как «простая и не заслуживающая доверия»?

Преподаватель, впечатлённый моей аргументацией, ответил спокойно:
— Наоборот, ваша коллега только что показала, почему поверхностные суждения об образе часто ошибочны. Хорошая работа, Даша.

Это было как маленький суд: авторитет преподавателя на моей стороне разрядил напряжение. Алекс прикусил губу, и я заметила, что его ухмылка стала краешком менее надменной. Но он не собирался сдаваться так просто: когда семинар закончился и аудитория начала расходиться, он сделал второй ход — более личный и рискованный.

У выхода из аудитории он встал так, чтобы закрыть мне путь. За его плечом уже стояли ребята из его компании — не для подстраховки, а для эффекта. Он посмотрел прямо в мои глаза и, понижая голос, сказал так, чтобы услышали те, кто рядом:
— Ты неплохо играешь, морковка, но игра — это ещё не жизнь. Давай проверим, насколько ты готова в ситуации, когда твой текст вдруг «падает» — когда твои заметки исчезают. Сможешь перестроиться?

Я поняла, что он намекает на то, что может устроить какой-то телесный или организационный подвох: например, специи уронили, тетрадь утащили — словом, элемент неожиданности. Я посмотрела на него — без страха, с ровной уверенностью — и решила, что ответ будет не только словом, но и действием.

— Давай, — сказала я. — Посмотрим.

Он кивнул, довольный собой, и растянул улыбку: «Увидимся позже».

Я вышла со Светой, и в голове уже крутился план: если он хочет подставу, то пусть это будет подстава, где проиграет он. Не потому что я хочу ему просто навредить, а потому что правила этой игры — быть смелой и быть точной. И у меня был козырь.

Мы вышли в коридор — и прежде чем к нам успели подойти остальные, Света уже потянула меня за руку к одному из пустых уголков возле вешалок. Её глаза сияли так, будто она только что придумала идею для безумно удачной мести.