Книга Ослепительный цвет будущего, страница 141 – Эмили С.Р. Пэн

Где, черт возьми, птица?

– Lai chi zaocan, – говорит бабушка. Иди съешь свой завтрак.

Неужели она не видит перья? Она неуверенно улыбается мне, показывая в направлении обеденного стола.

– Wo bu e, – говорю я ей. Я не голодна.

Я надеваю кроссовки и выхожу из квартиры. Может, именно так и сходят с ума? Почему Уайпо не видит перья?

Я теряю рассудок?

Воздух настолько влажный и липкий, что я моментально начинаю обливаться пóтом. Утренний свет бледный, водянистый… и рассыпающийся. Он раскрошился на миллион осколков. Все снаружи потрескалось, будто кто-то стукнул по миру кувалдой. Надломы помечены чернильно-черным. По небу тянутся неровные линии. Облака треснули. Улица бабушки и дедушки треснула, в любую секунду готовая развалиться на куски. С каждым шагом количество трещин в земле увеличивается вдвое, втрое, черные линии выворачиваются наружу со звуком, похожим на ломающийся лед.

Я медленно бреду в парк. Даже люди, которых я встречаю на своем пути, кажутся поломанными. Их мопеды вот-вот развалятся. Их тела как рассыпающиеся зеркала, головы как побитые яичные скорлупки. Чернильные линии спускаются по их лицам от носов и ртов, но, кажется, они этого не замечают.

Высоко надо мной раздается звук. Я смотрю наверх и вижу, как что-то, плавно покачиваясь, медленно летит в мою сторону. Это что-то – глубокого, темного красного цвета. Периленового бордового.

Перо.

Оно приземляется в мою раскрытую ладонь. Когда я ловлю его, исчезает какая-то преграда. Небо становится лиловым. Начинается дождь из перьев, перьев всех оттенков красного: пурпурного, цвета мерло, розового, теплого венецианского красного, рубинового, оттенка махагониевого дерева, сангрии, крови и смородины. Длинные и острые перья, пушистые перья, даже маленькие, похожие на волосинки нитевидные перья.

Я бегу по тротуару и собираю их, сгребаю с земли, ловлю в воздухе, пытаясь сгрести в охапку все, что могу, пока их не украл ветер.

Почему они падают? Где птица?

Меня вдруг ошеломляет мысль: я что-то сломала.

Что, если мне нельзя было выпускать на волю воспоминания? Что, если они должны были быть погребены, спрятаны и в конце концов забыты?

Неужели моя мать – еще до того, как превратилась в крылатое алое существо, еще тогда, когда создавала волшебные миры за фортепианной клавиатурой, и радовалась идеально испеченной вафле, и произносила мое имя своим теплым голосом цвета желтого висмута, – неужели она хотела бы именно этого? Чтобы я гонялась за призраками? Чтобы я нашла все возможные ответы и попыталась сложить воедино детали семейной истории?

Я вспоминаю, как Эмили Дикинсон попросила свою сестру сжечь все, что она написала.

Я вспоминаю мамину записку.

Может быть, мама перечеркнула эти слова, потому что передумала.

Возможно, я не должна была все это делать, и трещины – ее способ попытаться вычеркнуть то, что осталось.

Начинается дождь. Цвета смешиваются, словно в стакан с водой опустили грязную кисть.

Я сижу в разбитом вдребезги парке, рядом с разбитыми вдребезги деревьями, под разбитым вдребезги небом. Я чувствую, как при каждом шевелении подо мной скрипит скамейка. Дождевая вода змеей проникает в щели разбитой земли. Единственное, что еще не треснуло, – мое тело. Мои конечности целы и невредимы.

Я – последний человек, который не рассыпается на куски.