Книга Двое и «Пуля», страница 61 – Галина Чередий

— Лав! — с упреком произнес я и провел  с нажимом ладонью от шеи и до ее ягодиц.

С воплем она рванулась и попыталась откатиться, но я надавил на ее поясницу, удержав.

— Пусти! Какого ты…

— Лав, кончай дергаться! — рыкнул я, обрывая ее визг. — У нас договор. Ты рассказываешь мне все.

Она потрепыхалась еще, дыша опять, как после серьезного забега, потом затряслась мелко-мелко. Я убрал руку с ее поясницы и стал просто проводить ладонью от ее макушки до середины спины, поглаживая как ребенка. Лав обмякла как-то вся, как тогда в коридоре, дыхание ее замедлялось и постепенно стало таким тихим, что мне пришлось напрягать слух, чтобы его услышать. Потому прямо вздрогнул, когда она произнесла каким-то чужим, неживым голосом.

— Он меня отдал… Отец. Он проигрался в карты и отдал меня…На сутки  чужому мужику. Сказал — только не калечь. И ушел.

Я ожидал чего-то в этом роде… Я догадывался…Я готовился… Я ни хрена, мать его, не готов оказался!

Слова Лав врезались в мою голову, в мою грудь, в мой желудок, они крушили мои кости, плоть и что-то еще, глубже, больнее.  И мир вокруг стал багровым.

25)

Лежать было как-то непривычно твердо и ровно, хоть и тепло. Поерзав,  резко перевернулась с бока на спину, осознав, что не в своем любимом пилотском кресле спала. Глаза никак открываться не хотели, будто ресницы просто склеились. Пришлось тереть руками, но даже открыв, я сходу не видела четко, зато отчетливо и полностью вспомнила все, что было перед тем, как я уснула.

Я все рассказала Киану.

Нет. Не так. Я ВСЕ-ВСЕ ему зачем-то рассказала. Ну, то есть зачем понятно. Мы заключили дурацкий договор по моей же инициативе. И следуя ему я все и выложила. Хотя, на “выложила” это было ни черта не похоже. Скорее уж — выблевала, исторгла из себя и по ощущениям в процессе — прямо-таки из всех пор организма.

Как только смогла вслух произнести, сказать о первом разе тут полило из меня, хлынуло, полезло. Я ведь никогда и никому, ни с кем не говорила об этом. Да, сплетни то на Рагунди грязные ходили, такого не утаишь. И кое-кто даже жалеть меня пытался, но чаще с наслаждением меня тыкали в это дерьмо, говорили гадости и в спину и в лицо, обзывали по всякому, а то и подробности смаковали. Даже вон бывший друг детства. Но я сама никогда и ни с кем не говорила об этом. Сбегала и от бессмысленной жалости и от оскорблений, не могла просто. А тут смогла. Начала и оно уже само.

А Киан слушал. Слушал и молчал, дышал очень медленно, будто контролируя каждый вдох-выдох и как заведенный гладил меня. Равномерно, плавно, не меняя нажима или скорости, будто не человек вовсе - робот. От макушки вдоль спины до поясницы. И снова, снова, снова, снова. Я ему все в подробностях, давясь рыданиями, морщась от мерзкого вкуса слов, сбиваясь и сваливая все в одну кучу. И про то, что отец отдал меня и что со мной делали. Как трогали, куда лезли, что говорили.

И о том, как однажды отец запер меня совсем мелкую, даже не помню сколько мне было, но вскрывать замки тогда еще не умела, вот и сидела трое суток, кажется, пока он был в загуле.

Снова о том, второй раз волок за волосы и я уже знала куда и зачем. Умоляла, цеплялась за все по пути, а он только бесился и орал, что какого кочевряжусь, не целка уже, не убудет и не сотрется. О том, как папаша бил за что-то и просто так. О том, что чуть не прирезал за то, что сам бухой просадилвсе заработанные за рейс бабки, а проспавшись решил, что это я их умыкнула. А еще о том, как завидовала нашим соседям, Амине и Фелану. У них было аж четверо детей, жили они на нашем же нижнем уровне, так же бедно, но никогда никто у них в семье не оставался голодным, даже меня бывало подкармливали своей странной пряной едой. А еще Фелан никогда не бил жену и детей, не орал на них и не возвращался домой пьяным.