Онлайн книга «Двое и «Пуля»»
|
И снова мир перевернулся, разметав мои безвольные конечности, но только на мгновенье, потому что рот Киана внезапно … ТАМ! Он целует-терзает меня внизу так же жадно, взахлеб и от этого лежать нельзя, только биться и царапаться, цепляться за все, до чего дотягиваешься. Молчать нельзя, невыносимо просто, крик рвется, ломая клетку ребер, взрывая голову. Потому что стремительноопять наваливается то самое, тяжкое, необоримое, шокирующее. Оно так близко и я билась и металась, не в состоянии понять боюсь этого до смерти или хочу так, что жить не могу. А Киан накрывает меня собой, заполняет так, что это почти нестерпимо, окончательно как-то, безвозвратно, отбирая любой выбор и право бояться, оставляя только желание хотеть неизбежного больше всего на свете. От первых его движений у меня будто все нервные окончания в теле вдруг собираются вокруг места вторжения, волосы, кажется, дыбом встают и неизбежное даже откатывает, испуганное чрезмерностью чужого проникновения. Испугавшись теперь, что лишусь, упущу это неизбежное, я вцепилась в плечи Киана, обвила его ногами, ловя, не отпуская. — Что творишь… — болезненно-простуженно просипел мне на ухо Киан и закачало-подхватило-понесло. И длилось-длилось, все не прекращалось и я уже точно знала, что не переживу. И не пережила, взорвалась и опустела, исчезла куда-то, только каким-то краешком сознания улавливая, как содрогался всем телом Киан, а потом целовал-целовал мое мокрое лицо и шептал. — Все-все, Лав…Теперь все уже… Никуда… Все, Лав, назад никак… 33) 33) Киан — Ничего если я усну? — пробормотала Лав, пока я еще пытался отдышаться. И, не дожидаясь моего ответа, тут же равномерно засопела. Я с трудом разлепил глаза, перед которыми вот только что полыхало, словил новый афтершок отгрохотавшего по мне мега-оргазма и глянул в безмятежное лицо мгновенно уснувшей девушки. Губы припухли, румянец возбуждения еще не отхлынул от белоснежной кожи, ресницы слиплись, не просохнув толком от недавних слез. И снова от паха до макушки прострелило тягуче-сладким отзвуком того, что только что между нами отбушевало. И как оно бушевало то! Бывало у меня частенько так, что в постели жара по-полной, но то, что было с Лав от прежнего веселья отличалось, как дешевый фейерверк от огненного шторма. Вообще ни разу и не веселье это было, все до смерти серьезно. Глянул опять в лицо Лав и аж припекло, как захотелось поцеловать, разбудить, завести все по новой, но не стал трогать. Так ведь и не добился от нее ответа, отчего опять сырость развела. Как увидел на экране зареванной, чуть сердце через горло не выпрыгнуло, от мысли, что без меня ее какая-то тварь успела обидеть, боль причинить, да хоть словом злым задеть. Много что ли надо моему хрупкому сумеречному цветочку? Дохни посильнее и сломаешь. — Чья бы мычала… — вспомнил я древнюю поговорку и аккуратно сместился на бок, освобождая Лав от своего немалого веса. — Сам че вытворял с ней. А как не вытворять было? Когда она сама навстречу, растрепанная, заплаканная и с разбегу целовать стала, неловко, как щенок соскучившийся, но мне мозги с тормозами вышибло в раз. Сдались мне те мозги, если меня похотью изнутри уже проело всего насквозь, что той кислотой, ни хрена и не осталось, кроме тончайшей оболочки, которую Лав первым же касанием и проломила. И все, посыпался я, развалился, не осталось ничего от прежнего. И не ей же одной я бормотал то самое “назад теперь никак”, себе. Себе, потому как даже сквозь лютую бурю, в которой в тот момент мотало, осознал — правда это. Мне в прежнюю жизнь, где нет ее подо мной, рядом со мной, где я не держу каждую секунду в башке как там она без меня ходу нет. И на хрен не надо мне его, хода этого. |