Книга Дети Зазеркалья, страница 97 – Варвара Кислинская

— Так, давай подробней. Что за русский? Как он выглядел? Как его звали, помнишь?

— Звали… — Этлери задумался. — Павел. Его звали Павел. А вот фамилию не помню, хоть убей. Мы как-то очень быстро стали обращаться друг к другу по имени. Я же говорю, вся атмосфера была такая… непринужденная, что ли.

— Как он выглядел? — продолжил допытываться я.

— Обычно, — Род пожал плечами. — Где-то между сорока и пятьюдесятью, русые волосы, серые глаза. Черты лица довольно правильные. Вообще, приятный мужчина, я бы даже сказал красивый. Очень легкий в общении.

— А не было за тем столом такого худого длинного паренька с чуть вьющимися черными волосами и ярко-зелеными глазами? Фантастическикрасивого при этом.

Родни на мгновение задумался, потом растерянно уставился на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Значит был?

— Да…

— Рассказывай, — потребовал я.

— Его звали… Черт, не помню…

— Вел, — подсказал я и снова поймал растерянный взгляд друга.

— Действительно… А я не помнил… А ведь он и в больницу с нами ездил.

— Род, — вздохнул я, — очень тебя прошу, постарайся припомнить все, что можешь об этом парне. Это важно.

— Ну… — Родни закусил губу, задумался. — Он не был русским, хотя прекрасно знал Павла. Да, точно! Они, вроде бы даже вместе к столу подошли. Я помню, меня еще удивило, что такой молодой человек делает на этой тусовке. Ему ведь на вид лет восемнадцать-девятнадцать можно было дать, не больше. Потом он что-то сказал о каких-то программах, и я понял, что он один из этих юных компьютерных гениев, — он помолчал. — Веришь, Пит, почти ничего не могу о нем вспомнить. Словно стерли все воспоминания. Павла помню прекрасно. Помню, когда мы были уже в клинике, он вдруг остановился, поймал меня за рукав и сказал: «Родни, это дурацкий долг. Я не обижусь, если вы не возьмете на работу того, в кого я ткну пальцем. Буду считать, что вы выполнили условия, если вы хотя бы присмотритесь к парню». Помню, я только тогда подумал, что он, наверное, с самого начала планировал помочь именно кому-то из знакомых, потому и загадал такое желание. А потом… Вот, точно! Этот самый паренек, Вел, поманил нас к одному из кабинетов и предложил мне посмотреть, как ты работаешь, как общаешься с пациентами. И… — он замолчал.

— И? — не выдержал я.

— Я был поражен, Пит, — Родни обезоруживающе улыбнулся. — Тебе было тогда сколько? Двадцать пять? Двадцать шесть?

— Двадцать семь, — поправил я.

— Вот. А я увидел в тебе мудрость убеленного сединами старца. И еще. Психиатрия всегда остается немного за гранью науки. Это искусство, Пит. И либо у человека есть дар, либо его нет. Я сразу понял, что ты одарен, — он пожал плечами. — Так что, поверь, я ни разу не пожалел о том проигрыше.

Я покидал его кабинет, думая о том, что Шарль Лакруа оказался прав. Вел Дебритеанна не вмешивался в мою жизнь напрямую. Он лишь создавал ситуации, выгодные мне. Пожалуй, я мог бы ему доверять. И поговорить с ним.

— Питер, — догнал меня голос Родни. Я обернулся. — А ты действительнознаком с Гордоном Лэндсхиллом?

Только теперь я заметил в его глазах почти такой же детский восторг, как и у Дианы. И невольно рассмеялся.

— Тебе автограф принести?

Как я и предполагал, Гордон очень заинтересовался девочкой с таким же, как у него самого, синдромом. Встречу он назначил на следующее утро, в холле отеля, где остановился Шарль Лакруа.