Книга Личная ассистентка для орка, страница 49 – Рина Мадьяр, Тая Мару

Я смотрю на них, на этих людей, чью жизнь и труд я когда-то, казалось бы, знала лишь по сводкам налогов. Теперь я вижу в их глазах то же, что горело в глазах Ашгара, когда он чинил станок. Усталость от неправды. Готовность к бою.

Кузнец сплёвывает.

— Моего брата на тех угольных поставках калекой сделали, — говорит он просто. — Из-за гнилых креплений, на которых кто-то сэкономил. Я остаюсь.

Один за другим, без пафоса, они кивают. Отступают к стенам типографии, занимают позиции у ворот, у переулков. Это не армия. Это живой частокол. Грубый, неровный, настоящий.

Я поворачиваюсь, чтобы зайти внутрь, и ловлю ошеломлённый взгляд миссис Элси.

— Барышня, — шепчет она. — К вам. Через чёрный ход.

В маленьком, задымлённом дворике за складом бумаги меня ждет девушка. Не из тех работяг, кто стоит сейчас у ворот. Её платье простое, но чистое, а лицо закрыто капюшоном. Но я узнаю её, это Лора, бывшая горничная моей тётушки, уволенная за излишнюю болтливость и острый язык. Её глаза блестят от азарта.

— Барышня Маргарита, —быстро тараторит она, не давая мне вставить слово. — В свете говорят, что вас сожрали машины и вы помешались. Но кое-кто видит иное. Вам нужно быть на балу у герцогини Д’Эврё сегодня.

— Бал? — я смотрю на неё, как на безумную. — Сейчас? Когда…

— Именно сейчас! — она перебивает, хватая меня за рукав. — Все главные будут там. Те, кто ещё не определился. Кто боится скандала, но больше боится оказаться на стороне проигравших. Если вы придёте и если они увидят вас не сумасшедшей, а такой… — она окидывает меня взглядом, от моих рабочих сапог до взъерошенных волос, — …то есть, ну, собой, то это переломит настроение. Слова де Ланкра одно. Вид живой баронессы Вивьер, стоящей за орком и его правдой уже совсем другое. У вас есть платье?

После разговора с Лорой возвращаюсь в цех, никак не зная, что же решить. Цифры в отчётах пляшут перед глазами, сливаясь в серую рябь. Ашгар там, в каменной клетке, а я должна думать о балах. Абсурд. Лора с её прошлой жизнью в услужении видит в этом шанс. Я вижу только новую, изощрённую ловушку. Меня выставят сумасшедшей, опозоренной аристократкой, и это станет последним гвоздём в крышку “Молота”.

Страшно ошибиться. Страшно сделать недостаточно. Просто страшно.

К вечеру, когда сумерки вползают в высокие окна цеха и окрашивают станки в синеватый свинец, я всё ещё сижу за своим столом. Бумаги не движутся. Миссис Элси приносит чашку холодного, недопитого чая. Её рука мелко дрожит, и чашка бренчит о блюдце.

— Вы ведь не пойдёте, барышня? — шепчет она, и в шёпоте слышится мольба.

— Не могу не пойти, — отвечаю каким-то плоским, чужим голосом, который эхом разносится по тихому помещению.

Платье. Эта проблема кажется мелкой, почти пошлой на фоне тюрьмы и возможного разгрома. Но она вырастает в непреодолимый утёс. Миссис Элси тогда внезапно приносит одно-единственное платье, бережно упакованное в белую ткань.

— Это не моё, барышня, — её голос становится ещё тише. — Это хозяйкино. Из её прошлой жизни. До замужества. Она говорила хранить для трудного дня.

Она разворачивает ткань и там я вижу платье безнадёжно, бесповоротно устаревшее. Мода двадцатилетней давности. Нелепые рукава-буфы, наивный, почти детский вырез, цвета унылой, выцветшей сирени, которую когда-то с претензией называли “пепел розы”. Это платье молодой провинциальной дворянки без большого состояния и столичного вкуса, отчаянно пытающейся казаться своей. Платье-неудачница.