Книга Тигриный след, страница 28 – Людмила Вовченко

Тьма залегла мягко. Ночь в тайге не падает — она пристаёт липкой коркой, в которой звуки становятся точнее, чем днём. Запахи — язык: хвоя, мокрый камень, кошачий мускус, к которому Инна впервые прислушалась не как «ой, тигр», а как «сосед рядом». И — тонкая, щиплющая ноздри «больница».

Сначала пришёл звук — как будто в другой стороне деревни кто-то порезал апельсин. Йод. Потом — шорох шин, приглушённый, осторожный. Машина не к дому — к мосту. Фары — без света, только короткая спесь фонариков.

— Сидим, — шепнул Артём. — Слушаем.

Инна слушала всем телом. От реки скользнула тень — маленькая, юркая — ласка? лиса? Нет — то ли собака дворовая, то ли чужая. Шаги у моста — трое. Один смеётся коротко, не горлом — носом. Второй дышит ртом, как рыба на берегу. От третьего пахнет спиртом и холодным железом. Они ставили что-то — шуршала лента, клацал магнит, щёлкал выключатель. И вдруг — резанул воздух чужой звук: запись. Запускали «голос» — короткое, надсадное рычание в динамике. Пластмассовый тигр.

Сволочи, подумала Инна чужим, низким голосом, которого не знала у себя. Лес — не пластмасса.

Шаги сместились. Один пошёл в обход — левее, к кронам яблонь. Инна почувствовала его раньше, чем увидела: пахло лаком для пола и резиной новых перчаток. Третий. Фланг.

— Лево, — одними губами сказала она.

— Вижу, — так же тихо ответил Артём, хотя сидел в тени. — Не высовывайся.

Тень приблизилась. На секунду в луче фонарика вспыхнула красная лента — точно такая же, как на калитке днём — «метки» у них из одной коробки. Сердце у Инны не сорвалось — опустилось ниже, чтобы стать устойчивее. Круг — держать. Порог — не кровь.

Она глубоко вдохнула и… зашуршала в ладони сухой мятой. Запахпошёл легко, зелёной волной. Чужой на секунду задержал шаг — в нос ударило «дом». Потом — движение с другой стороны: что-то тяжёлое и мягкое скользнуло на границе видимости — в самом краю света. Наш. Шерсть, мох, смола. Снова этот серьёзный, тяжёлый вздох, выдыхающий чужому в ухо: «видим».

— Быстро ставь и пошли! — нервно прошипел «рыбий» голос. — Не нравится мне здесь.

— А мне всё равно, — огрызнулся «носом». — Премия нужна.

— Премию себе вшивками на голову, — тихо сказала Лада из темноты, но так, что их троих обдало холодом: голос где-то между «женщиной» и «тигром». Инна не увидела, как Лада сделала шаг — просто воздух стал полосатым, и в полосе — два янтарных блика. Не глаза — намёки.

Чужие вздрогнули. Один дёрнулся, уронил что-то мелкое — дротики рассыпались по траве тонкими иглами. Третий, тот, что шёл к яблоням, резко развернулся — и едва не врезался в… тишину. Потому что Артём умел ставить тишину, как стену.

— Убирайтесь, — сказал он так ровно, что у Инны по спине побежали мурашки. — По-хорошему. Раз. Два.

«Рыбье» дыхание задыхнулось, «нос» засопел злее. Где-то справа взвыла «запись» — пластмассовый тигр путался в собственном голосе. И — как нож по стеклу — йодовитый запах стал сильнее: кто-то разлил флакон или сломал ампулу.

Не шагать за круг, напомнила себе Инна. Но стоять — не значит молчать. Она взяла моток бельевой верёвки (бабушкино «возьми верёвку — чтобы вернуться») — и тихо, в тени, перекинула через одно из низких яблоневых колен. Получилась самая простая, смешная петля в мире — не на зверя, на самоуверенность. Чужой, тот, что разворачивался, сделал шаг назад — и сел в траву, нелепо, с пыхом. Мгновение — тишина. Потом Данила, не выдержав, хмыкнул. Инна прикусила губу — смех вырвался всё равно. Лада усмехнулась гортанно. Даже Артём позволил себе вдохнуть чуть громче.