Книга Не твоя жертва, страница 53 – Виктория Кузьмина

Все ее тело сжалось в тугой комок, поза эмбриона стала единственно возможной. Руки инстинктивно обхватили живот, пальцы впились в тонкую ткань термобелья, нервно поглаживая, будто пытаясь успокоить не только себя, но и крошечную жизнь внутри. Страх был липким, холодным, обволакивающим. Действие "Призрака" — последнего щита — скоро закончится. И тогда ее истинный запах, запах беременности, распространится по этому проклятому дому. Пока знал только он. Альфа. И этот чертов бандит… нет, хуже — хозяин этого ада.

Лена даже в страшном сне не могла представить масштаб его власти. Альфа Черных Волков. Имя, произносимое шепотом в криминальных кругах и с леденящим страхом — среди оборотней. Игорные дома, которые они с отрядом закрывали, были лишь песчинкой в империи его теневого бизнеса. Берсерк. Ходячая легенда о беспощадной жестокости и железной воле. Лицо его знали немногие, и те молчали — Арман мастерски подчищал следы. Целые отряды бесследно исчезали по его приказу. Теперь пришел черед "Призраков". Пришел ее черед.

Девушка глубже уткнулась носом в подушку, вдыхая. Запах… неожиданный. Не пыль или дорогая парфюмерия. Лес. Сырая, темная земля после ливня. Чистый, первозданный аромат, странно успокаивающий посреди этого кошмара.

Его запах?

Он пропитал постель. И почему-то этот дикий, звериный след природы давал призрачное ощущение… безопасности? Безумие.

Спазмы усилились, сжав диафрагму. Лена впилась в подушку с такой силой, что тонкая ткань не выдержала, раздался резкий звук рвущегося шелка. Это стало последней каплей. Глухой, бессильный всхлип вырвался наружу, а за ним хлынули слезы. Боль, унижение, страх за ребёнка, ярость на собственную беспомощность — все смешалось в горьком потоке.

Чертов волк! — мысль пронеслась, как молния. — Сначала насилует, оплодотворяет, заточает в своей клетке… и даже не кормит! Ублюдок! Высокомерный, жестокий ублюдок!

Терпеть было больше невозможно. Гордость кричала внутри, гнулась, но не ломалась.

Просить? У него? У тех, кто ее пленил?

Унижение жгло щеки. Но она думала не о себе. О маленьком, беззащитном сердце, бьющемся под ее ладонью. Ради него… Ради него она готова была растоптать свою гордость. Даже если это означало ползать в ногах у палача.

Резко поднявшись, она почувствовала, как мир закружился черными пятнами. Голова гудела, ноги подкашивались. Слезы текли ручьем, размазывая грязь и кровоподтеки. Она грубо вытерла лицо рукавом водолазки, оставив темные разводы. Каждый шаг к двери давался через силу, через спазм в животе. Каждое движение было ножом по самолюбию.

Она замерла перед массивной деревянной дверью. Занесла кулак. И застыла. Сломать себя, свои принципы, свою ненависть… даже ради жизни — невыносимо тяжело. Не будь ребёнка… она предпочла бы умереть от голода в этой комнате, но не опуститься до просьб перед тем, кто уничтожил ее отряд, ее мир. Перед ним.

Но кулак опустился на дерево. Сначала тихо, неуверенно. Потом сильнее. Настойчивее. Ритмичные удары, сначала приглушенные, становились все громче, эхом отдавались в тишине комнаты.

— Эй! — голос сорвался, хриплый, надтреснутый от слез и слабости. — Открой эту чертову дверь! Открой! — звучало жалко, срывалось на высоких нотах.

Она не понимала, от чего слезы лились сильнее: от режущей боли в животе или от сокрушительного позора, раздавленной гордости. Наверное, от всего сразу. От безысходности.