Книга Жестокий. Моя по контракту, страница 47 – Виктория Кузьмина

И в этом взгляде, сквозь алкогольный туман и привычную маску цинизма, вдруг мелькнуло что-то незнакомое. Он видел ее. Видел всю ее хрупкость — острые ключицы, тонкие запястья, синяк на лице, тени под глазами от бесконечного стресса и недосыпа. Видел, как легко ему было причинить ей боль, как высоко он занес руку. Видел ее красоту — неброскую, испуганную, но настоящую. А сейчас, когда она двигалась над ним, медленно находя свой ритм, лицо ее постепенно теряло маску страха, сменяясь сосредоточенностью и даже... проблеском того самого, давно забытого удовольствия, — она казалась ему не просто красивой. Она была прекрасной. Егослабой, запуганной, но не сломленной девочкой. И это осознание, странное и тревожное, сжало ему сердце сильнее любого удара на ринге.

Дорогие мои читатели, мне безумно приятно что вы дошли до этой главы!

Пожалуйста, поддержите меня лайками и комментариями, мне как начинающему автору очень важно иметь обратную связь со своими читателями, это очень поможет мне понимать нравится ли вам книга или нет

Сознание вернулось к Волкову резко, как удар хлыста. Головная боль, знакомая и яростная, раскалывала череп. Сухость во рту, тошнота. Он лежал на боку, лицом к стене, тело тяжелое, неповоротливое. Что-то было не так. Запах. Не его дорогих простыней, а дешевого стирального порошка и... железа? Кровь.

Он перевернулся, открыл глаза. И замер.

Рядом на подушке — темно-бурое пятнышко запекшейся крови. А под ним — Алина. Она лежала на спине, лицо бледное, тени недосыпа под глазами. Но это было не самое страшное. На скуле был синяк с ранкой, прикрытый ссохшейся кровью и желтоватой лимфой. Его работа. Его пьяная ярость.

Он приподнялся на локте, отшатываясь."Что я наделал..."— мелькнуло не мысли, а где-то в подкорке, глухо и неприятно. Он окинул взглядом ее тело, Синяки. Засосы. Повсюду. Старые, желто-зеленые — его прошлые "ласки". Свежие, Засосы на шее и груди. Тонкие запястья с четко выпирающими косточками, одно из которых тоже украшал свежий синяк. Ребра, проступающие под кожей. Ключицы — острые, как у птицы. Кости-кости... Где мясо?— его же пьяные слова эхом отозвались в голове. Она и правда была хрупкой, как тростинка. С нежной кожей, чуть сильнее сожмешь и синяк.

Слабые, ржавые искры чего-то, похожего на стыд или даже совесть, кольнули где-то глубоко. Но они тут же потонули в волне похмельного раздражения и привычной ярости."Сама виновата! Нечего было сопротивляться! Надо было открыть сразу!"— рационализировал он, отворачиваясь от неё.

Он встал, Нашел свои вещи на полу, оделся стараясь не шуметь, хотя знал, что вывести ее из этого забытья сейчас сможет только взрыв. Его нога ныла. Бой. Мысль о возможном провале заставила сжать челюсти. Он прошелся и оглядел квартиру. Маленькая, бедная, но чистая. Фотографии на стене на кухне привлекли внимание.

Отец. Мощный, улыбающийся мужчина. На одном фото — в солнцезащитных очках, но с открытой, доброй улыбкой. На другом — без очков, но глаза смотрели куда-то мимо камеры, уже невидящие. Рядом — щенок Комиссара, потом взрослый пес. Игрушки, подстилка... Сентиментальный хлам.

Но одна фотография заставила его приглядеться. Алина. Лет 16, наверное. Сидит на траве в парке, обняв огромную голову Комиссара. На голове у нее — венок из одуванчиков. И она...смеется. Искренне, беззаботно, дослез, зажмурив глаза. Рот открыт в счастливой улыбке, которой Волков никогда не видел. Ни разу. За все время. Она улыбалась Адаму — тому долговязому недоноску из клуба. Вежливо улыбалась Лене, Насте. Но так... так открыто и светло? Никогда.