Книга Не ангел, страница 12 – Ксения Шелкова

Сказкам заполошной девки никто особенно не верил: мало ли, что там дуре померещилось. Мать Ольги Аркадьевны не много могла рассказать: она запомнила только, как разбойник подскочил к ее дочери. Сама же Ольга что-либо говорить на эту тему отказывалась наотрез, лишь крестилась да качала головой. Расследование той истории ничего не дало: Ваську-извозчика действительно убили ножом в сердце, Ольгу Аркадьевну привезли домой в обмороке и разорванном платье, но невредимую; барыня и Стешка вовсе не пострадали.

Исправник и становой с помощниками, прибывшие разобраться в происшествии, обнаружили множество следов ног на месте нападения, труп Васьки и более ничего, что могло бы подтвердить или опровергнуть рассказ Стешки. Когда же они приступили к барышне с расспросами, с той сделался настоящий припадок. Доктор вместе с матушкой Ольги решительно выпроводили станового вон и запретили кому-либо впредь говорить с барышней на эту тему.

Тем бы дело и кончилось, если бы, когда Ольга Аркадьевна с матушкой находились в церкви, туда не явилась их знакомая, безземельная дворянка, живущая почти в нищете. С ней была маленькая дочь, страдавшая частыми приступами падучей. Когда припадок одолел девочку прямо в храме, Ольга Аркадьевна попросила положить ребенка ей на руки. Едва лишь она прикоснулась к девочке, та сразу перестала биться в конвульсиях, успокоилась и словно бы задремала. Намучившаяся с ней мать поцеловала Ольге Аркадьевне руку и вымолила разрешение приносить к ней ребенка, как только с ним станет худо. И — о чудо! —уже после нескольких визитов малышка исцелилась. И молва, что Ольга Аркадьевна — святая, Богородицей отмеченная, — разошлась со скоростью пожара. Благодаря болтливой Стешке люди передавали историю чудесного спасения от разбойников из уст в уста, выдумывая новые подробности: что сама Всецарица спустилась с небес и благословила Ольгу Аркадьевну; что Ангел Божий, защищая ее, ослепил лютого душегуба Небесным светом и прочая, прочая… Этим слухам способствовала сама внешность Ольги Аркадьевны: это была девушка чрезвычайно худенькая, тоненькая, миниатюрная, издали казавшаяся ребенком. У нее было очень узкое худое лицо без малейших следов румянца, огромные светло-серые глаза, льняные, почти белые волосы, заплетенные в толстую косу. Из-за врожденного недуга она не ходила, почти не могла стоять, и руки ее были чрезвычайно слабыми. Ольга никогда не смеялась и не болтала оживленно, только тихо улыбалась: при ней не хотелось шуметь, и даже самые капризные дети, видя ее, утихали и молча серьезно заглядывали в ее прозрачные кроткие глаза. К Ольге несли больных ребятишек, приходили мужчины, женщины, старики, богатые и бедные. Стали наезжать даже из дальних губерний: она помогала, не требуя ни гроша. Жили они с матерью весьма скудно — и длилось это до тех пор, пока матушка Ольги Аркадьевны не утонула в Волге, когда возвращалась домой из уездного города. Ольга осталась одна, и ей ничего не оставалось, как написать Рашетовским, дальним родственникам своей матери.

С самого момента, как Ольга поселилась в их доме, Александру казалось, что мир вокруг стал светлее, воздух — более свежим, а солнце куда чаще пробивается через вечно хмурое петербургское небо. При Ольге Аркадьевне, Олюшке, как почти сразу ее стали называть в семье, было как-то совестно браниться, кричать на прислугу, дерзить родителям и учителям. Олюшка никогда никого не стыдила, она вообще была тиха и молчалива, но, когда слышала резкие слова, видела, как обижают кого-то, ее прозрачные глаза наливались тоской, она сжималась в комок и надолго делалась еще молчаливее и печальнее. Саша готов был просиживать около нее целыми вечерами, наблюдая, как под ее тонкими пальцами стежок за стежком ложится на канву. Он читал ей вслух книги и журналы, держал шерсть или пряжу, когда ей надо было смотать их в клубок; по утрам он выкатывал на террасу кресло на колесиках, в котором сидела Ольга Аркадьевна, и терпеть не мог, когда это делал за него кто-то другой. Сама Олюшка всегда бывала с ним очень ласкова, радостно улыбалась при его появлении, звала его «милый мой братец» и перестала его дичиться прежде всей остальной семьи. Александр еще сам не знал собственных чувств, а уж окружающие давно заметили его склонность. Матушка покуда молчала и не мешала их сердечной дружбе, а папаша, по складу характера менее всего могущий препятствовать чьим-то чувствам и проявлять тиранство — папаша умиленно любовался на двух «голубков» и сообщал матушке, что Александр под влиянием Олюшки становится гораздо мягче, приветливее и спокойнее.