Онлайн книга «Вилла Гутенбрунн»
|
— Спасли? Кто ж это был? — приглушенно спросил один из сгрудившихся на шканцах матросов, чтобы во время отдыха послушать байки старого Акима. — А вот, — отвечал боцман. Он непрестанно пожевывал глиняную трубку — эту привычку Аким привез из Англии. — Капитан-то наш, Симеон Иванович, на «Царевиче Алексее» до последнего оставался, самолично смотрел, чтоб все, значит, в воду попрыгали, кто еще в живых… А его милость, уж думал я, так с кораблем и погибнет, сгорит, значит. Ан нет, он опосля меня успел в воду броситься. Он за мной следом плыл, да я не ведал… Все там за какие-то обломки ухватиться пытался, волнами их из рук у него повышибало — одна доска прямо в висок ударила; он потом говорил, мол, помутилось сознание у него, потерял меня из виду, а доски не выпустил. А он как понял, что один остался, темнеет, корабли все разошлись, так и стал на помощь звать, капитан-то наш, а? — Что уж, — поддакнул кто-то, — да чтобы капитан наш добровольно на помощь позвал! Да он тонуть молча, с гордым ликом будет. Либо врешь ты, боцман, либо капитан и правда, того, головушкой сильно ударились! Раздался смех. Капитан первого ранга Симеон ИвановичВечеслов был известен на флоте как Стальной Симеон. Когда он окончил Морской корпус, где учился легко и блестяще, то был отослан для получения практических знаний на службу в английский флот. Молодой гардемарин провел более шести лет в дальних плаваниях, дослужился до лейтенанта. И уже тогда Вечеслова недолюбливали и опасались даже старшие по чину: был он неуемно храбр, дерзок, вспыльчив, болезненно честен и принципиален — а с годами эти качества еще и обострились. Служба императрице и слава русского оружия были для него наивысшими целями существования. Казалось невероятным, чтоб такой человек мог кричать и звать на помощь, как юный новобранец. — Да вот те крест! — загорячился боцман Аким, вынимая изо рта трубку. — Они, турки-то, уж отходили к своим, а из нашей эскадры, кто уцелел, начали шлюпки рассылать, утопающих подбирать. Только вот нас, кто с «Царевича», в море далеко отнесло, — шлюпка пока подойдет, продержись на воде, попробуй… Темно совсем, ветер свежий, волны гуляют. Капитан, значит, кричит, на помощь призывает, а мы как слепые кутята вертимся — нашли его уж совсем окоченевшего. Только, это, матросики наши как увидали, кто зовет — так и решили не спасать: пускай его, говорят, пропадает! Стало очень тихо. — Да как же так? Капитана нашего не спасать… Да вы христиане али басурманы какие, креста на вас нет? — негромко, но зло проговорил молодой унтер-офицер Натальин. — А так, — спокойно ответил Аким. — Вот ты, икра селёдочная, в те годы знавал его? А я с нашим Стальным Симеоном не один пуд соли съел. И, доложу я тебе, в те времена нашему брату от него немало лиха доставалось! Чуть что ни так, не в духе его милость — ты получай то в ухо, то по зубам, а то — плетьми пороть нещадно! Новобранцев лупил почем зря, да и нас тоже не миловал. Тяжко под его началом плавать было: зол, горяч, что дьявол… Не любили мы капитана; сам-от и смелый, и моряк лихой, а не любили! Вот когда матросики увидели его в воде, ишь, мол, зубами клацает — а вспомни ты, ваша милость, сколько тех зубов у нашего брата повыбивал?! Иные, кто чаще всех бит был, так и говорили, пускай его пропадает, не жалко! А он, капитан, в обломок мачты вцепился, молчит, только на нас глазищами своими лупает, а спасать больше не просит. Приказал я матросам втащить его на шлюпку, да начал растиратьему со всех сил руки-ноги. Часа два растирал, не меньше; отдышался он и говорит: «Никогда боле никого из нижних чинов пальцем не трону. Все буду по чести разбирать, если кто виновен — по всей строгости ответит, а так чтобы — ни-ни». И перекрестился; а тут и спасательная шлюпка за нами подошла. |