Книга Раб Петров, страница 49 – Ксения Шелкова

– Спасибо, дедушка, вы нам худого не делали, приняли по-хорошему, – сказал ему Андрюс. – А вот дяде мы ко двору не пришлись – Бог ему судья. И цирюльни я не жёг, Христом-Богом клянусь, и соседи доказали – это дяде померещилось, перепутал меня с кем-то.

Дед вздохнул, поманилАндрюса за собой, опасливо оглянулся – отпер небольшой, кованый железом сундучок, вынул оттуда кожаный кошель, в нём звякнули серебряные монеты.

– Вот возьми, пятьдесят ефимков тут будет, Кристиан про них не знает. Жаден он стал сверх меры, ну да какой сын есть, такой есть. А это вот тебе, внуку моему, что могу… – старик смахнул слезу.

– Спаси Христос, дедушка, – только и сказал Андрюс.

Он торопился, как мог. Надо покинуть город, пока ещё окончательно не рассвело: не дай Бог кто увидит его, узнает. Андрюс мрачно усмехнулся, подумав, что ему грозят обвинения в кражах, растрате, колдовстве, а теперь ещё и поджоге! На три виселицы хватит, тут уж не до шуток. Поэтому – скорее бежать за пределы города; но надо же при этом делать вид, что нечего его семье бояться, быть спокойным, уверенным.

Ещё пока собирались, укладывали в санную повозку сено, усаживали отца с матерью да Ядвигу и кутали их рогожей, чтоб не промокли под снегом, он напряжённо раздумывал, куда держать путь, покинув Смоленск. Ему упорно вспоминались рассказы хозяина, Степана Никитича про его родной Псков – богатый русский торговый город. Это если ехать к северу, пожалуй, дней десять, а то и больше – Андрюс точно не знал, но надеялся выяснить у бывалых людей. Пока санный путь хорош, могли, пожалуй, и доехать, а там ведь скоро весна, дороги так развезёт, что и с четверной упряжкой застрянешь.

Андрюс поделился своими мыслями с Ядвигой; та, похоже, не испытывала прежних радужных надежд на переезд, а лишь кивнула молча. Когда-то ей Смоленск представлялся землею обетованной, а теперь и оттуда бежать пришлось. Стараясь отвлечь сестру от грустных мыслей, Андрюс принялся рассказывать про Псков то, что слышал от хозяина. Там-де живут богато, народу много: торгового, учёного, ремесленного. Там Андрюс тотчас работу найдёт – столяром, плотником; Иева пойдёт в белошвейки, а потом, даст Бог, и жених ей сыщется. Ядвига чуть повеселела, слушая, как Андрюс озвучивает её заветные мечты; вот только если б сам он в учение грамоте пошёл бы, да отец хворать перестал…

Андрюс шёл по одну сторону саней, Иева – по другую. В один момент он всё-таки отвлёкся от разговора, опустил голову в тяжком раздумье.

– Батюшка, чай, меня как Катарину нашу призывать будет, да спрашивать – где она, где Ядвига? – вдруг, точнопро себя проговорила сестра и закашлялась. – Ты прости, братец, это я так…

Андрюс в испуге вскинул глаза на родителей – не слышали ли они последних слов старшей дочери?

– Что ты! – воскликнул он и даже заставил себя улыбнуться. – Что ты, сестрёнка! Зачем же так говорить, да ты ещё до ста лет проживёшь! Отдохнёшь от работы, а там и вовсе выздоровеешь!

Ядвига лишь протянула руку и ласково коснулась его щеки.

– Ты прости, братец, – повторила она.

* * *

У православных шёл Великий пост. В деревушках, где семья Андрюса останавливалась на ночлег, звонили колокола: к заутреням, вечерням, обедням. Днями снег понемногу становился рыхлым, но по ночам морозы ещё держались. Андрюс с некоторой робостью разглядывал убогие, топившиеся по-чёрному крестьянские избы, с крошечными слюдяными окошками, дворы, обнесённые покосившимися, поваленными ветром плетнями, старые, продуваемые сараи. Люди, что встречались им были убого одеты, хмуры, неразговорчивы – не то им казалась странной речь Андрюса, который говорил по-русски с заметным акцентом, не то сам народ по природе своей был тяжёл и нерадостен.