Книга Райские птицы, страница 144 – Анастасия Вронская

– Но она бы нам этого не простила.

Все вместе мы поднимаемся в мои покои. В них все так, как оставил я, и ничего не тронуто. Усевшись на край кровати, обращаюсь к Миле.

– Ты понимаешь, что вообще произошло? – уточняю я. – Я действительно был мертв. Это не было сном, я был тяжело ранен. Лучники Радана выпустили в меня столько стрел, а сейчас я не чувствую и толики боли.

С сожалением Мила вертит головой. Под глазами пролегли темные круги, а лицо заметно осунулось. Иван как тень стоит позади нее, пока Ириней остановился на пороге.

– Мы не были ни в чем уверены, но надеялись на что-то такое, – говорит Мила. Вышедший вслед за Иринеем из комнаты Иван заходит ей за спину, мягко оглаживая по спине. – С момента вашей смерти прошло три дня. После битвы вас начали готовить к погребению, мы с Баженой было хотели забрать Весту в сад, но…

Ее голос надламывается на имени сестры. Иван привлекает Милу к себе, и, к моему удивлению, она не противится, позволяя себя поддержать. Брат продолжает:

– Они решили, что Веста хотела бы быть похороненной рядом с тобой, поэтому остались ждать, чтобы проститься с сестрой. Однако все пошло не по плану, когда раны на твоей спине начали затягиваться. И мы стали ждать.

Маленький огонек надежды загорается, но тушит его одна маленькая капля – скатившаяся по щеке Милы слеза.

– Проблема в том, – дрожащим голосом начинает она, – что зияющая рана на груди Весты не затянулась совсем.

Держу себя в руках, чтобы не вмазать кулаком в стену. Не при Миле.

Я не смогу простить себе смерть Весты. Перед глазами возникает ее образ, ее прекрасное, хоть и побелевшее лицо. Ком подступает к горлу, и, не желая показывать свое горе, я пытаюсь заговорить:

– Что до остальных? Как Бажена? И отец, – перевожу взгляд на Ивана, – что с отцом?

– В трауре, – бесцветно говорит брат, качая головой. – Он потерял разом двоих сыновей.

– Сияна и Бажена с ним, – подает голос Ириней, подпирающий плечом дверной косяк. – Рыжая быстро нашла с ним общий язык и скрасила скорбь.

Я перевожу вопросительный взгляд на Милу, но она лишь утвердительно кивает. Интересно.

– Вы пытались понять, почему мои раны затянулись? – не унимаюсь я с вопросами. Спину все еще саднит. Каждое движение отдается тупой, вязкой болью в костях, словно тело еще не до конца вернулось к жизни. И все же это совершенно терпимо.

– Еще бы мы не пытались… – хмыкает Ириней. – Но ничего не нашли и не поняли. Ты определенно точно был убит стрелами в спину, упал с коня в руки Весты. Та надломила стрелы, напоила тебя водой, пока ты дух не испустил. И ушла следом на твоей груди.

– Я было думала, – потупив взор, говорит Мила, – что у нее чудотворные слезы. Ну, знаешь, она ведь рыдала, лежа на твоей груди.

И пока она рассуждает, мир вокруг словно стирается, и остается только одно слово, стучащее в голове. Вода. Воспоминание пронзает память: раненая ступня Весты в лесу. Как я омываю ее водой, набранной в саду, из седельной фляги. И как скоро рана затягивается, а я и Веста не ведем и бровью, полагая, что это часть ее сил.

– Вода… – шепчу я, но голос мой становится все увереннее. – Это была вода из Сада.

Ириней и Мила смотрят на меня, не понимая, о чем я говорю. Я наспех пересказываю то, что произошло в лесу. Разрушенный мир начинает снова собираться в цельную картину.