Книга Райские птицы, страница 53 – Анастасия Вронская

Он сделал это. Лукиан.

Руки сами собой упираются в край стола в поисках опоры. Слова, как осколки воспоминаний, складываются в невыносимую правду.

Пошатываюсь. Ладони Риона на талии, и он так близко. Пусть – иначе не устою.

Жадно вглядываюсь в свиток, глаза мечутся по строкам снова и снова. Лукиан всегда оставался с нами до самой ночи, не возвращаясь в деревню, где, как мне теперь ясно, он и не жил. «Окровавленные пальцы, лицо, испачканное в алом». В памяти всплывает образ Бажены, как она, смеясь, одним вечером уплетает ягоды, им же пренесенные. Сок медленно стекает по ее руке, напоминая кровь. Вспоминаю, как его лицо расплывается в улыбке, и почти слышу, как он называет ее проказливым бельчонком, шутливо поддразнивая. Но сейчас, перечитывая эти строки, я чувствую, как образы, жившие в моей памяти, ломаются, превращаясь в уродливые силуэты.

Предатель! Влюбив в себя сестру, украл яблоко, сбежал – и оклеветал. Грудь сдавливает, дышать тяжело. Я так погружена в свои мысли, что едва различаю голос Риона. Он что-то говорит, спрашивает. Его слова, как сквозь воду, едва доносятся до меня:

– Веста, ты меня слышишь?! – Его руки, поддерживающие и легонько встряхивающие меня, чувствуются такими реальными, теплыми, и это немного возвращает меня в настоящее, где Рион – моя опора. – Тебе плохо?

Я медленно поднимаю на него глаза. До чего же сильно Рион хочет взять на себя все беды, лишь бы уберечь меня.

– Рион… это он. Он все это написал. – Мой голос дрожит, я сама его не узнаю. Еще немного – и я расколюсь, как треснувший сосуд, который не сумел вместить в себе горькую, липкую правду. – Лукиан. Мы знали, что он предал нас. Но чтобы дважды?

Колени дрожат, и вдруг тьма подступает к краям зрения.

– Веста, – тихим, надломленным голосом повторяет он, скользя руками от талии к плечам и прижимая к себе сильнее. – Все хорошо, я здесь.

Однако легче не становится. В висках гулко бьется кровь, а перед глазами всплывают обрывки: краюха ночного сада, лунный свет сквозь ветви, Мила, кружившаяся от радости, и Лукиан, за которым тянулся шлейф тайны. Мои собственные воспоминания выглядят чужими; привычный мир плавится под ногами, и лишь теплое прикосновение мужских ладоней удерживает от падения. В голове стучит: «Мила, Мила, Мила!» – он всегда звал ее трижды, и хоть слышали мы все, на зов выходила только она.

Мы медленно оседаем на пол. Снизу высоченные стеллажи, заполненные книгами, кажутся еще больше, будто вот-вот покачнутся, упадут и придавят нас собой.

– Расскажи мне все, – просит голос князя где-то над макушкой, приглаживая мои волосы. Его подбородок упирается в мою голову, а сама жмусь ближе к широкой, надежной груди, зарываясь лицом в теплую ткань его кафтана. Вдох-выдох, вдох-выдох. Мерное дыхание князя успокаивает, отгоняя страх. В нем сейчас мое спасение.

И я рассказываю – слова рвутся бурным потоком, вместе со слезами, страхом и глухой обидой, что до сих пор жгла мое сердце. Мне кажется, будто я отдаю ему все свое горе. Ведаю ему о Миле, об их с Лукианом скоротечной любви. Я говорила и говорила, не в силах остановиться, пока не кончились воспоминания, а во рту не пересохло. Рион слушал терпеливо, едва покачиваясь в такт моим словам.

Из витражей перестал литься мягкий дневной свет, его сменил ярко-оранжевый закатный. Сколько же часов я изливаю рассказ, позволяя князю лелеять себя?