Книга Любовь и расчет, страница 157 – Ракель Арбетета

– Как я выгляжу? – спросила она.

– Красиво, – быстро ответила Алиса. – Главное, чтобы наряд был удобным для тебя. Тебе предстоит много часов находиться на ногах, рисуя портрет невыносимого подростка.

Хоуп кивнула. Она нервничала. Впервые в жизни у нее заказали картину. На вечеринке у Мейкписов она упомянула некоторым гостям, что ее настоящее хобби – живопись. И в отличие от других дам, которые предпочитали воспроизводить пейзажи или натюрморты, она сосредоточилась на человеческих фигурах. Через два дня она получила письмо от леди Рейд с просьбой нарисовать ее младшую дочь. Не веря своим глазам, она тут же согласилась.

– Мы еще обсудим это завтра, – сказала Эвелин, ее черты лица все еще были жесткими от гнева. – Это так не останется. Если ты не позволишь мне рассказать все Каю, мне придется взять дело в свои руки!

– Ив, не вмешивайся, – потребовала Хоуп. – Я знаю, что у тебя благие намерения, но твой способ вершить дела может все только усугубить, – добавила она, стараясь звучать мягко.

– Но…

Алиса остановила ее, положив руку ей на плечо.

– Хоуп уже пора уходить, так что не задерживай ее. Подвезем ее к леди Рид, прежде чем отправиться по домам.

Эвелин хоть и насупилась, но больше не настаивала.

* * *

Через полчаса подруги попрощались с Хоуп и продолжили свой путь. Карета остановилась перед огромным двухэтажным елизаветинским особняком в самом центре Мэйфэра. Хоуп наблюдала за ним с тротуара с большой долей восхищения. Как только она постучала в дверь, ей открыл дворецкий Ридов, который взял у нее из рук краски и холст и проводил ее внутрь.

– Мисс Рид ожидает вас в библиотеке. Это комната с наибольшим количеством света.

Бабочки в животе заставили ее дрожать от предвкушения. Она последовала за слугой в комнату в западном крыле дома. Мужчина открыл дверь и жестом пригласил ее войти, поставил художественные принадлежности на приставной столик, после чего поспешно удалился.

Она удивилась, увидев, что в комнате никого нет. Библиотека была огромной, но в ней не было и следа присутствия юной леди, которую она собиралась рисовать. Ожидая ее прихода, Хоуп подошла к окну и стала наблюдать за активной жизнью самых знатных лондонцев. Мэйфэр был сердцем старой аристократии. Она жила в двух милях от него, но ей даже нравилось находиться вдали от этих огромных салонов, в новом районе, где дворяне и нувориши сосуществовали вместе без лишней помпезности.

В отражении стекла она заметила портреты на одной из стен комнаты. Она повернулась и направилась к картинам, движимая здоровым любопытством. Так она могла бы получить представление о стиле живописи, который предпочитала семья Рид. Ее собственный стиль был менее педантичный, она больше стремилась к передаче световых и цветовых пятен, чем к безупречному отражению реальности. «Очень по-французски, – сказала ей как-то Эвелин, рассматривая ее работы. – Смело и эмоционально, прямо как ты сама».

Но стоило ей приблизиться к картинам на стене, как по телу Хоуп пробежал холодный озноб и узел в животе затянулся.

Прислоненный к стене, не повешенный среди остальных, покоился портрет девушки. Совсем юная, лет тринадцати, в скромном цветочном платье, каштановые волосы заплетены в косу, губы сжаты в гримасу детского сопротивления неподвижности, которая требовалась для позирования. Грустные зеленые глаза были прикованы к зрителю. Настоящая Хоуп ответила таким же потрясенным взглядом.