Книга Отвергнутая истинная чёрного дракона, страница 48 – Светлана Ворон

Поднимаюсь на ноги и со всей силы дёргаю руками, расшатывая крепления. Раз за разом. Сильнее. Мощнее.

Наматываю цепи на кулаки и сжимаю так, что звенья нагреваются и гнутся. Из горла вырывается рычание, непохожее на человеческое.

Пространство заполняется людскими криками, жаром с горле и вкусом огня на языке.

— Колдун! Колдун! — в панике разбегаются местные, а самые отъявленные головорезы обступают с оружием наперевес, пытаясь меня вырубить опять.

Да только уже поздно. Оковы падают на землю оплавленными кусками: я отмечаю это краем сознания.

Мои рефлексы ускоряются, а движения нападающих словно бы замедляются. Не анализирую, откуда во мне такая сила, просто пользуюсь.

Легко отражаю атаки, мечи кажутся игрушечными. Не могут пробить мою кожу, похожую на броню. Обезоруживаю и разбрасываю разбойников, как тряпичных кукол.

Когда срываю дверцу клетки с петель, толстобрюхий смертник вопит как баба, стоя на коленях. Молит меня о пощаде.

Никакого снисхождения насильникам и работорговцам!

Я не думаю, делаю. Забрало падает,я — чистая, концентрированная ярость. Ничего больше внутри нет, я само возмездие, я сею смерть.

Выдёргиваю толстобрюхого наружу и душу его голыми руками. Сворачиваю шею и мешком отбрасываю в сторону.

Слышу свист стрелы и на звук определяю траекторию полёта. Отклоняюсь лёгким движением, ловлю рукой и ломаю древко двумя пальцами, будто тонкий прутик.

Оскаливаюсь и рычу, ища глазами лучника. А когда нахожу в толпе, шагаю к нему.

Он бросает оружие и с воплями убегает вниз по мощёной улочке.

Передо мной смыкаются плечи разбойников, остальные берут меня в окружение. Орут бессмысленные угрозы, тычут в меня ржавыми клинками.

Но когда я бросаюсь на них, тут же трусливо отступают, держа дистанцию. Лают, но не кусаются. Боятся.

Они все сдохнут сегодня. Я знаю, что не остановлюсь. Преступникам не место в моём королевстве, все они должны быть уничтожены.

Дальше всё превращается в кровавую бойню. Я словно опять на войне, вокруг враги, и я стою на горе трупов, вырастающей под ногами.

Казню всех, кто на площади, и всех, кто не успел убежать за её пределы. Врываюсь в дома и выковыриваю оттуда трусливо попрятавшихся. Не щажу, даже если они, рыдая, падают ниц.

Я жажду расправы. Возмездия, справедливости. Испытываю глубокое удовлетворение от мысли, что накрыл целое разбойничье гнездо, и сбежали от меня единицы.

Пелена спадает, только когда я взламываю дверь борделя. Я это понимаю по откровенным нарядам жриц любви.

Они шхерятся по углам, закрывают головы руками и визжат при моём появлении. Некоторые из них прикованы. Вид у большинства — измученный.

— Свободны! — рычу, и они, спотыкаясь и падая, бросаются к дверям. Кто-то остаётся помочь боевым подругам: отстёгивает наручники, подставляет плечо и выводит их потихонечку.

Сбрасываю оцепенение и почти бегу на площадь. До меня доходит, что я оставил Эль там одну.

В груди молотит сердце до боли, странная слабость окутывает солнечное сплетение, ударяет в живот и ноги. Адовы псы, да это же страх. Я боюсь!

Впервые его чувствую. Никогда не боялся, — осознаю это сейчас, — ни за себя, ни за кого-то ещё. А за Эль — чудовищно! Все внутренности выворачивает наизнанку.

А в клетке происходит какое-то движение. Над Эль навис очередной самоубийца, трогает мою девочку.