Книга Наша погибель, страница 127 – Эбигейл Дин

Этта организовала нам предварительную встречу, чтобы мы познакомились друг с другом, как будто что-то могло сделать всю эту гадкую затею более приятной на вкус. Ройс купил мне кофе и положил чек в свой потертый кошелек, а потом мы прогулялись вдоль Темзы.

– Почему вы так думаете? – спросила я.

– Этот тип слишком аккуратный для штатского. Перчатки, презервативы. К тому же он проявляет недюжинное терпение. Понимает, что никто не хватится его отсутствия. Потому что он был на дежурстве.

«Как знать, может, репортер и прав? – подумала я. – Если только Ройс не взломал телефоны жертв, то он вполне заслужил Пулитцеровскую премию».

– Спасибо, что выбрали нашу газету, – сказал Ройс, и я могу поклясться, что он действительно испытывал благодарность.

Несмотря на дурацкий наряд, у него был великолепный эдинбургский выговор, и в голосе слышалась приятная истома. Когда я поведала ему о своей неудавшейся карьере журналистки, Ройс заверил меня, что Стивена Сассуна ненавидели все, да и умер он год назад жалкой смертью.

– От чего же он скончался?

– Кажется, от подагры.

– Не уверена, что от нее можно умереть.

– Если очень постараться, то можно, – заверил Патрик.

В остальном репортер мне не лгал. Эдвард называл Ройса говнюком, и за дело, но он был честным и умным говнюком, не считающим нужным скрывать свои амбиции. В людях он давно разочаровался, и волновали его теперь только слова. Такого говнюка я вполне могла вытерпеть. Весь какой-то скрюченный, с покатыми плечами и кривыми ногами, Ройс выглядел человеком, которому самое место за письменным столом или за барной стойкой.

– Если есть что-то такое, о чем вы желаете умолчать, Изабель, лучше предупредите меня сразу, – попросил он. – И скажу прямо, запрет распространяется только на то, что я узнаю от вас в ходе интервью. Если же я вдруг выясню что-то сам, то волен поступать по своему усмотрению.

– Эдвард, – сказала я.

– Ага. Мистер Хеннесси. Что с ним?

– Эдвард не хочет во всем этом участвовать.

– Однако нам придется о нем упомянуть. По крайней мере, мимоходом.

– Но не называть при этом его имени.

– Как пожелаете. – Патрик отвесил мне насмешливый поклон и благодушно улыбнулся. – И как мы в таком случае его обозначим? Ваш супруг? Ваш друг? Выбирайте сами.

– Супруг подойдет, – ответила я, невольно припомнив слова Эдварда: «И вряд ли даже жена».

И знаешь, Найджел, а ведь это доставляло мне удовольствие. Мне нравилось, как Патрик слушал с неожиданно серьезным лицом, чуть наклонив голову, словно священник на исповеди. Он не перебивал меня, не просил повторить. Только внимательно слушал. При каждом моем признании он едва заметно вздрагивал, как животное, пытающееся скрыть свои страдания. А в самом конце, выключив запись, Ройс взял меня за руку и произнес:

– Я очень вам сочувствую, дорогая Изабель.

После интервью Ройс повел меня в «Граучо». Он знал всех, кто сидел в баре, и представлял каждого с убийственной прямотой: «Это Квент, его даже собственная собака терпеть не может»; «Это Билли, ему приходится платить за то, чтобы его позвали на вечеринку». «Познакомьтесь с Изабель, она пишет об отвратительных людях». Это прозвучало лучше, чем «Изабель, вопреки желанию мужа публично признающаяся в том, что ее изнасиловали». Только когда Ройс уселся на зеленый диван с бокалом мартини в руке, он наконец-то расслабился. И поинтересовался: