Книга Наша погибель, страница 156 – Эбигейл Дин

– Сколько времени это займет? – поинтересовалась я.

– Не больше часа.

– Нет, я про лечение.

– Не знаю.

Ох уж этот Эдвард! Разве ему не полагалось знать все на свете?

Я прижалась щекой к подголовнику и смотрела на то, как он ведет машину. Запоминала каждую его черточку, быстрый взгляд на дорогу, движение мышц его руки.

– Что такое? – спросил он.

– Ничего.

Я задремала, но просыпалась при каждом очередном повороте дороги, смотрела на Эдварда и пыталась понять, сколько нам лет и куда мы едем: то ли в Уитли-Бей, то ли в аэропорт, а может, возвращаемся с рождественских каникул в Манчестере с загруженным подарками багажником, под звуки наших любимых записей, летящие из колонок. В последний раз я проснулась неподалеку от клиники. Уже почти стемнело. В вечерних сумерках здание казалось скорее серым, чем белым. Эдвард не стал заезжать на парковку, остановился прямо перед дверью и вгляделся в окна приемного отделения. Теплый свет, кремовые стены.

– Ты не пойдешь со мной? – спросила я.

Эдвард не ответил. Просто сидел и смотрел на здание клиники.

– Я не знаю, что еще можно сделать, – тихо проговорил он наконец.

Я отстегнула ремень безопасности и открыла дверцу. В машину хлынул вечерний холод, а следом за ним и обыденные звуки: звон столовых приборов, разговоры. Было время ужина.

– Ты будешь ждать моего возвращения, Эдвард?

– Нет. – Он покачал головой и перевел взгляд на руль; в глазах его в слабом свете салона блеснули слезы.

– Прошу тебя, Эдвард. Прошу тебя.

Он не ответил, и я вышла из машины. Достала с заднего сиденья чемодан, поставила его на землю и в последний раз наклонилась к Эдварду.

– Я люблю тебя, – сказала я.

– Я никогда не сомневался в твоей любви, Изабель. Вопрос в том, сколько твоей любви я могу выдержать.

«Вот и все», – поняла я и закрыла дверцу.

Эдвард завел мотор и развернулся на дорожке. Я мысленно перебирала все варианты. Ринуться по траве к дороге и догнать его. Поймать попутку до дома и колотить в дверь, пока не откроют. Да, Найджел, вот какие глупости приходили мне тогда в голову. Когда-то я умела обманывать себя, полагая, что это и есть любовь. Но на самом деле любовь – это то, что сделал Эдвард, отвезя меня в больницу, туда, где я буду в безопасности. Он заботился обо мне, даже когда видеть меня не мог. Это и есть любовь. Но любовь эта была мне ненавистна. Некоторое время я смотрела на задние огни автомобиля, а потом, дождавшись, когда он свернул в сторону того места, которое я считала своим домом, подняла чемодан, открыла дверь и переступила порог клиники.

В ортопедическом отделении стояла искусственная рождественская елка, а стол дежурной сестры украсили розовой мишурой. В больнице было тихо. Все пациенты, кто мог на праздники сбежать домой, уже сделали это. Эдварду предстояло провести здесь три или четыре дня, медики хотели убедиться, что операция прошла успешно. Он должен был вернуться домой ко Дню подарков^[17].

Эдвард не думал о своей руке, пока Изабель не дотронулась до нее, а только смотрел, как врачи «скорой помощи» выносят Пирсона из номера. Боль охватила его сознание, и теперь он словно бы видел окружающий мир через замочную скважину. Рука казалась чужой, кожа разошлась и повисла клочьями, обнажая сухожилия и связки. Два пальца болтались, как будто лишившись костей. Изабель в ужасе отшатнулась.