Книга Дубовый Ист, страница 30 – Николай Ободников

— Никак нет, простите. — Смутившись, Плодовников отошел.

Устьянцева направилась к выходу из музея.

Глядя ей в спину, Денис Шустров решил, что не будет сегодня ничему удивляться. Он и без того находился в самом низу пищевой цепочки полиции и уже успел показать, что не способен усваивать даже обычную пищу, а не только хлеб профессиональный и насущный.

— Там есть информационный стенд, — сказала Устьянцева, задержавшись в дверях. — Вдруг детям будет интересно. Мало ли. — Она вышла. Уже из коридора донесся ее голос: — Высокие лбы. Нужно брать детей с высокими лбами, господи.

— Пошли, Денис Олегович, — позвал Плодовников. — Теперь наш черед грабить музей.

— Вряд ли мы сойдем за воришек из Лувра, Аркадий Семенович.

— А что так? Вдруг они тоже в местных копов перекинулись.

Полицейские отперли дверь музейного запасника и окунулись в полумрак.

— Кажется, это она, — сказал Денис.

Черная и грубая петля с довольно длинным хвостом висела на крючке. Рядом стоял пыльный стенд, изображавший не то саму петлю, не то готовившуюся к броску ядовитую змею. Остальное пространство запасника заполняли коробки из нетоксичного картона.

— Ну-ка, посвети, сынок.

Денис снял служебный фонарик с пояса. Свет на мгновение ослепил его.

Стенд сообщал любопытную историю из жизни графа Дольника-Грановского, основателя «Дубового Иста». Всё сводилось к тому, что в роли святого камня Иакова выступила обыкновенная пеньковая веревка, на которой повесили графа. Веревка оборвалась, и Дольник-Грановский до смерти исхлестал петлей своих линчевателей. Чуть позднее этой же петлей граф прогнал голодных волков. Возможно, еще ниже говорилось о том, что эта петля помогала тянуть младенцев из рожениц.

— Начитался? Понесли-ка эти штуковины, сынок.

— А это не чрезмерно, Аркадий Семенович?

— Вешать петлю, на которой якобы дрыгался самоубийца, который, вероятно, потом еще и натрындел с три короба? Методик проведений допроса много, Денис. Но этому Ивану Машине явно нравятся инквизиторские.

Они вынесли петлю и стенд, потом открыли витрину и сняли гимназистскую форму образца 1908 года. Заняв положенное ей место, петля начала раскачиваться. Кожа Дениса покрылась мурашками. Сквозь витрину как будто просачивался страх. И он имел туго скрученную, закольцованную форму.

Плодовников вынул латунную пуговицу. Денис тоже полез за своей. За самой обыкновенной, срезанной со старых штанов.

— Традиции, сынок, понимаешь? Ты ведь знаешь, откуда моя? С шинели, в которой хаживал еще мой дед. Пока со мной эта пуговица — всё будет хорошо. Не солнечно, но хорошо. Это та вещь, которую мужчины моего рода передавали из поколения в поколения. Звучит напыщенно, да. Это ж просто пуговица. Но она, черт возьми, моя! Ты ищешь пример, на который мог бы равняться. Но, сынок, заведи уже свою привычку.

— Простите, Аркадий Семенович.

— Я не хочу, чтобы мы выглядели как два дебила, понимаешь?

— Я понял, да. Моя вина.

Денис отвернулся. Петля за витриной успокоилась. А как теперь успокоиться ему?

Пока он размышлял, рация на ремне Плодовникова заговорила.

— Как дела у моих серых мышек? — спросила она голосом Воана. — Еще не умерли там со скуки? Это Иван. Мне нужен чистый и непрозрачный пакет.

— Большой?

— А вы одни?

— Ну, если глаза не лгут, то да, мы одни.

— Пакет нужен для сорочки. Она древняя, как дерьмо мамонта, и в такой же древней крови.