Онлайн книга «Искатель, 2005 №9»
|
Маша промолчала. Была у нее одна кандидатура, но она даже думать об этом боялась! Анри… Увидев, что ее насильник очнулся, тот вполне мог захотеть с ним расквитаться. Был уже подобный прецедент… Она была в отчаянии: промолчать или рассказать? Если смолчать — Это будет означать предать брата, рассказать — такое же предательство, но по отношению к Анри. Нет, лучше она сначала все сама выяснит, хуже от этого не будет. Для этого нужно с ним встретиться. Он не сможет ей солгать. И тогда она уже примет решение. — Круг на глазах сужается, — продолжал сокрушаться брат. — Половину кандидатов в убийцы самих поубивали… Причем, понятно, выбрали самых лучших! У всех остальных — какое-нибудь да алиби… Я чувствую себя Сократом. — Неплохо, — вздохнула Маша. — Особенно после всего. — Вернее, нет, не так, — поправился брат. — Я чувствую себя «сократически». — А вот это звучит уже совсем как «идиотически». — Именно то, что имею в виду… «Я знаю лишь то, что ничего не знаю»! — изрек древний мыслитель. Великие слова! Лучшее, что сказано за всю историю человечества. И единственное, в чем можно быть уверенным наверняка. — Но ведь это парадокс. Первое утверждение противоречит второму. — Неважно. Именно поэтому, — задумчиво кивнул брат. Потом вздохнул. — Сейчас бы морфинчику, — пробормотал он, — один бы разик! Поверь, ничто так не вправляет мозги на место! Лучше, наверное, может быть только героин, не знаю… Маша уставилась на него в ужасе. — Откуда… откуда ты знаешь про морфий? — прошептала она, чувствуя, как холодеет: слишком много было за последние дни отрицательных примеров. Арсений посмотрел на нее с удивлением. — Ты с какого крыльца хлопнулась, родная? — спросил он. — Я после известной тебе аварии две недели провел в реанимации, или забыла? Уцелел-то случайно… После чего перенес четыре операции на позвоночнике! Как ты думаешь, доктора мне все это время по вене валерьянку гнали? Или капли Зеленина… чтоб поменьше нервничал… Да я б сто раз успел помереть от болевого шока. — Ох, извини, у меня что-то с головой… — Это я давно заметил, — с готовностью согласился братец. — Тогда опиши мне… — Да что описывать, — поморщился тот. Он встал, прохромалдо окна, посмотрел долгим взглядом в море, после чего вернулся обратно. Садиться не стал. — Вот лежишь себе на белой койке… лежишь, — нехотя начал он. — Не то подохнешь скоро, не то нет… ноги не то есть у тебя, не то нет их совсем… кто-то в тебе то и дело ковыряется ножичком… вернее, скальпелем… нитками тебя бесконечно штопают, как дырявый носок… кровавая банка над тобой болтается, капает раз в секунду, ты к ней приделан почти намертво… шевелиться не можешь, приносят судно… Родители померли, сестра в дурдоме… Неплохая картина, да? Видишь, у тебя уже и слезы брызнули! А мне, представляешь, было тогда хорошо. Не веришь? И не просто хорошо, а великолепно! И все перечисленное — более или менее по фигу! Я не сходил с ума, как ты… тебе тогда было много хуже! При этом, заметь, я не был в ауте, я все помнил и обо всем знал… в том числе, что и где болит… но только эта боль странным образом никак меня не затрагивала. Произошло как бы смещение внимания на что-то другое. А в голове, как правильно подметил этот де Квинси, чудесная, великолепная, ни с чем не сравнимая ясность! Будто паришь высоко-высоко в чистом небе, один! При этом в теплом коконе. Все понимаешь! Причины и истоки… И чувствуешь себя рядом с Господом Богом… ну, или самим Господом иногда, — он хмыкнул. — Что, если вдуматься, почти одно и то же. |