Онлайн книга «Искатель, 2005 №8»
|
Прочитав заметку, я поднял глаза. — Подле него лежали три дискеты, — произнес Стернфилд. — Трехдюймовые, маленькие такие коробочки, знаете, наверно. За несколько секунд до того, как подбежали остальные, из тех, кто находился поблизости и позже давал показания, я успел привести их в негодность, растоптать каблуками. Нет, не перебивайте, я сам все объясню. Помните, я говорил вам о споре? Тема спора была простой, об абстрактном мышлении, но нам интересная. Евражкин блистал, точно долго копил в себе аргументы и только в тот день получил возможность высказаться. Да, если бы я не заикнулся об абстрактном мышлении, он все еще был бы жив. — Я не понимаю. — Прошу вас, Макс, не перебивайте меня. Я боюсь сбиться, я и так наскучил вам обходными маневрами. Вот и начал разговор с вопроса про евражку… Объявили посадку на рейс до Рима. Стернфилд встрепенулся было, но снова замер. Мимо проходила официантка, он попросил еще чашку кофе и тосты. Взглянул на часы: до начала посадки на его самолет было еще более получаса. — Интересно, что, в отличие от прочих эмигрантов, Евражкин прибыл в нашу страну не с востока, а с запада. Может, поэтому… да нет, конечно. Просто не сложилось у него в нашей стране. Такое часто бывает. Ему претило многое из того, что я, к слову, и вовсе не замечал, поскольку воспитан в этих традициях родителями, которые, в свою очередь, были воспитаны на том же. Он чурался раскованности в суждениях, выбор, какой бы то ни был, превращался для него в муку, а отношения с властью, несмотря на отсутствие языкового барьера, тягостны и неохотны. Я не упомянул о наших празднествах; по-моему, его утешал лишь салют на Четвертое июля. Он вообще жил в каком-то коконе в своем крошечном мирке, совершенноне приспособленный к традициям нашей страны или вовсе, как это ни печально, не желающий их принимать. Вот и нынешнюю разрядку между нашими державами Евражкин воспринял весьма скептически. Более того… да что говорить, сами его суждения во время приснопамятного спора об абстрактном мышлении говорят сами за себя. Вы представляете, Макс, он сказал, что не верит в науку. Он, ученый, говорил полную чушь о каких-то высших существах, которые, контролируют наше развитие, для которых мы — нечто вроде подопытных животных, а планета — полигон для проведения своих экспериментов. Нет, не социально-политических, отнюдь, связанных скорее с НТП, с гуманитарным развитием социума. Дурная была лекция. Вроде бы уважаемый человек, достойный член общества, интересный собеседник и известный ученый, а городит Бог знает что. По Евраж-кину выходило, что ни один человек в нормальном состоянии не способен придумать ничего, даже колеса. Да что колеса, он и огонь-то приручил лишь оттого, что так захотели эти его высшие существа. Все открытия, говорил Евражкин, были сделаны лишь потому, что люди, которые их совершили, обладали способностью, пускай и не осознанной ими самими, к общению с этими сверхсуществами. — Бред, — пробормотал я, никак не ожидавший подобного ни от Стернфилда, ни от Евражкина. — Вот и я о том же. Сущий бред! Меж тем Евражкин утверждал, что каждый талантливый человек, независимо от пола или расовой принадлежности, непременно имеет способ связаться с этими высшими. Что-то вроде крохотного радиоприемника, через который и посылают ему сигналы высшие. Евражкин не сказал, чего именно хотят еговысшие от нас, ставя свои эксперименты, но в существовании приемника он не сомневался ни на йоту. «Ручаюсь, — говорил он, — что в каждом гении сидит такая штука. В один прекрасный момент она начинает работать, и тогда… Был врач — и хоп! — приемник принял сигналы, стал Чехов. Или Дарвин. Или Пастер. Или еще кто-то. Приемник работает, и человек пишет Пятую симфонию или открывает деление атома, изобретает телеграф или создает «Войну и мир», он может послать спутник в космос, а может написать «Данаю». Он может все то, что получает его приемник, но никак не более того. Его прибор может быть настроен на широкий диапазон — и так появляются да Винчи, Декарт и Ломоносов, или узкий — итогда возникают Резерфорд, Вольта, Гальвани, или совсем узкий — вот вам Маргарет Митчелл». |