Книга Агнес, страница 12 – Хавьер Пенья

Рецензирование собственной жизни может навести на мысль, что вся твоя жизнь есть не что иное, как исключительно рецензия, и более ничего. Выстраивание иерархии, по его словам, это всё: внезапно его жизнь стала подчиняться некоему распорядку с признаками алгоритма. То, что не подпадает под запись, для тебя просто не существует, это что-то третьестепенное, как ночной сон или опорожнение кишечника.

То же касается людей. В особенности людей.

Шахрияр спрашивает у него порой:

— Ты что, так редко видишь жену и дочку?

И наступает день, когда он так ей и говорит, когда человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, это ей и говорит, хоть это и нелепо, но он ведет себя так, будто они когда-то были любовниками.

А она в ответ преподносит ему слова той старой песни. «Сюзанна». Идра. Леонард Коэн. Исследование, естественно, вылетело в трубу, но об этом он Шахрияр не рассказывает. И она его об этом не спрашивает.

— Не звони мне больше, — говорит она. — Записывай для меня пленки.

Человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, беспрекословно ей подчиняется.

И пусть ему нечего рассказать, однако он берет магнитофон, вставляет кассету, нажимает на красную кнопку и говорит, говорит без остановки. Говорит перед черной громоздкой старомодной штуковиной, немного похожей на тостер. Обычно он занимается этим в университете, в своем кабинете, но иногда и дома, если жена уходит. Эти речи, по его же словам, суть не что иное, как неупорядоченная последовательность сомнений, прерываемая в тот момент, когда хромированная пленка заканчивается и кнопка записи выстреливает вверх с оглушительным щелчком. Тогда он ставит кассету другой стороной и продолжает. Потом помещает кассету в коричневый конверт, распухший от пузырьковой пленки.В обеденный перерыв идет на почту, вежливо здоровается с почтовой работницей и отправляет бандероль.

Процесс превращается в рутину.

Она отвечает ему записочками, и не каждый день, как делает он, отсылая пленки, а раза два в неделю. Ее неровные строчки наползают одна на другую, иногда совпадая так, что написанное почти невозможно расшифровать. Но это ее почерк, нет никаких сомнений, почерк ее, несмотря на слепоту, он все тот же. Эта ее манера выписывать буквы, такая женственная, по словам Форета, ведь она не в глазах, она — в ее запястье, в том, как подушечки пальцев обнимают ручку, в расположении левой руки. Свою каллиграфию она воспроизводит с автоматической точностью. Пишет немного, не больше странички, и почти никогда — о себе, всегда на те темы, о которых он повествует. Ее записки завершаются всегда одинаково:

Наибольший интерес для Шахрияр представляют пленки, где человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, признается ей в своих эротических предпочтениях, до тех пор весьма ограниченных. Кэти, первая жена, с которой он развелся, а трахался только по принуждению; Анн-Мари, мать его дочки, с ней у него очень продолжительное время был только оральный секс; Ильза, которую он подслушивал из-за стены, когда та уединялась в соседней комнате с разными мужчинами, но только не с ним. По словам Форета, когда он рассказывал ей что-то подобное, нажим пера Шахрияр крепчал, а буквы крупнели:

Но все же что-то не складывалось. Слишком много запинок при записи. Речь получалась малоубедительной. Перед отправкой кассеты он прослушивает первые минуты, его охватывает стыд, и наконец он принимает решение набрасывать на бумаге то, что собирается говорить, и только потом делать запись. С тех пор пухлые коричневые конверты содержат уже не монологи. С тех пор они содержат нарративы: рассказы, сказки.