Книга Агнес, страница 80 – Хавьер Пенья

Кошелек не прослужил девочке всю жизнь, он не прослужила и дня, однако берберские вышивальщицы были в этом не виноваты.

По словамФорета, он отвлекся, прощаясь с гидом, девушкой с кожей цвета арахиса и с подведенными сурьмой глазами, облаченной в фиолетовый марокканский кафтан ровно того же цвета, что и берберский кошелек. Отвлекся настолько, что не заметил, как два мальчика и девочка подбираются к Нате.

У детей были очень короткие волосы и чрезвычайно крупные зубы, настолько крупные, что не помещались во рту; этим, по его словам, детки больше походили на мать Налы, чем на Нату. Старшему из этой троицы едва ли исполнилось десять, одет он был в слишком большую рубаху, всю в черных пятнах. Дети очень ловко все провернули — их маневр наверняка был хорошо отработан и применялся по нескольку раз на дню. Девочка и мальчишка помладше отрезали Нате путь к бегству: окружили ее таким образом, что человек, которому предстояло стать Луисом Форетом, и девушка с подведенными сурьмой глазами видеть ее не могли. Мальчишка в заляпанной рубахе одним резким движением схватил кошелек, одновременно оттолкнув Нату, чтобы не мешала. Раз — и девочка на земле; она и расплакаться не успела, как трое воришек уже бросились к ближайшей к ним стене сада Мажорель. И в мгновение ока скрылись, разбежавшись по уходящим на север переулкам. По словам Форета, его до самой глубины души поразила такая способность убегать от проблем.

— ’awqafa alliss! — закричала девушка-гид по-арабски. — Au voleur!^[17]— добавила она по-французски.

Человек, которому предстояло стать Луисом Форетом, поднял с земли безутешно рыдавшую Нату. В тот день она была в шортах и, упав, расцарапала ногу — на ней выступили капельки крови.

— ’awqafa alliss! — верещала девушка-гид, хотя прохожих, похоже, ее крик о помощи нисколько не заинтересовал.

Человек, которому предстояло стать Луисом Форетом, мягко взял юную марокканку за руку, ощутив под тканью кафтана ее кожу.

— Оставьте, — сказал он ей, — ничего суперважного они не украли. Кошелек с банкнотой в сто дирхамов — вчера дочке дал. Давайте лучше думать, что на эти деньга они втроем смогут кормиться целую неделю.

Засмущавшись, девушка высвободила руку:

— О нет! Вовсе нет, нельзя жить на ворованное. Пусть работают.

— Бога ради, это же дети! — сказал он, отбросив заговорщицкий тон.

— Вот как? А кто, по-вашему, вышивал кошелек вашей дочки? Тоже дети! Говорят, они учатся ремеслуна каникулах и при этом едва не теряют зрение. И знаете что? Денег они зарабатывают куда меньше, чем эти воришки. Нет, они должны получить по заслугам!

— Если этих троих накажут, тех, других, от работы не освободят. Дети не виноваты.

— Разумеется, не виноваты, — отреагировала гид, округляя подведенные сурьмой глаза. — В Марокко, между прочим, беременность вне брака под запретом. Знаете, что это значит? Что каждый день на улице оказываются двадцать пять новорожденных.

Пока взрослые разговаривают, Ната не произносит ни слова. Только потирает расцарапанную коленку и икает, изо всех сил стараясь сдержать слезы.

Идти обратно пешком она отказалась: хотела поехать на такси, чтобы побыстрее увидеть Ваниль-ку, и он подчинился капризу. И вот они покидают квартал Гелиз и возвращаются в Медину в желтой кофеварке без заднего стекла. Из сидений торчат пружины, дверца не закрывается, там и тут виднеются заплатки из скотча.