Книга Агнес, страница 94 – Хавьер Пенья

— Я беременна.

— Что?

—Я говорю, что я беременна. — Она приподнимается.

Они смотрят друг другу в глаза; она стискивает зубы, поджимает губы. Ему очень хочется ее поцеловать, однако кажется, что момент неподходящий. Обо всем вроде как уже договорились, а теперь откатываются назад, к самому началу. К логову с «адскими чоризо». Или еще дальше. К «Четыремстам ударам».

— Даже и не знаю, что тебе сказать. В добрый час?

— Нет, в добрый час — нет.

— Ну, в таком случае сочувствую.

— Тоже нет. Я буду рожать. Хочу ее родить.

— Ты уже знаешь, что это девочка?

— Предчувствую.

Анн-Мари на втором месяце беременности. Он продолжает ласкать ей ноги, видит трусики, но сомневается, следует ли продолжать смотреть на них.

Ситуация сама по себе несколько абсурдна. А будет еще хуже. Вроде как теперь он должен о чем-то ее спросить. Или же нет. Он откашливается, прочищая горло.

— А отец? — неуверенно произносит он, чуть запнувшись.

— Ты его не знаешь.

— А, ну ладно, в любом случае мы с тобой в последнее время не так чтобы часто встречались, ну ты понимаешь. Но я не об этом.

Она вздыхает, и спрашивает, можно ли выкурить сигаретку. Он говорит, что да, конечно. Номер для некурящих, но это неважно. Она беременна.

Если это не мешает плоду, то, думает он, вряд ли помешает и служащему на ресепшен.

— Но тебе придется угостить меня, я же не курю, — говорит она.

— Тогда ты выбрала отличный момент, чтобы начать. — Он протягивает ей пачку «Лаки Страйк», из которой торчит фильтр — серебристый, с перфорацией.

— А жинжинья? А вино в баре?

— Я ищу себя.

— Что ж, лучше б ты нашла себя как можно скорее, а то твой ребенок получит абстинентный синдром.

— Во-первых, это девочка, я тебе уже говорила, а во-вторых, ты что, уже берешься судить, какая я мать?

Она отдергивает ноги, садится в позу лотоса. С видом трусиков можно распрощаться.

— Я? Боже упаси.

Анн глубоко затягивается и заходится кашлем — кашлем некурящего. Дым попадает ей в глаза, и те слезятся; она плачет. Он приближается к ней, чтобы утешить.

— Не беспокойся, — говорит Анн. — Когда я режу лук, все точно так же. Глаза слезятся из-за химической реакции, и я начинаю реветь как корова. Никак не получается, чтобы глаза плакали, а я — нет.

По словам Форета, это объяснение трогает его, и ему снова хочется ее поцеловать.

— По мне, такая солидарность тела с глазами очаровательна.

Анн смеется, продолжая плакать, ее резцы в апогее. Как карьера Поля Остера. Или еще большем.

Он говорит себе: да или нет. Или секс, или отступление. Или черные трусики, или зеленый зонтик. В общем, он ее целует.

И, чего и следовало ожидать, наталкивается на резцы, проникает языком в рот через отверстие между ними, и неожиданно оно оказываетсябольше, чем он ожидал. Оно расширялось, по словам Форета, как родовые пути, по которым предстояло пройти девочке.

Ее язык — влажный, с привкусом никотина — отвечает ему с жадностью. Он ласково проводит рукой по ее волосам, а потом спускается ниже, к груди. Однако в этот момент все начинает усложняться.

— Я не могу, — очень серьезно заявляет она.

— Ничего страшного, я понимаю, — отвечает он. — Ты не хочешь говорить об отце, но все же он, насколько я понимаю, существует.

— Конечно, он существует, — говорит она. — За кого ты меня принимаешь, за чертову Деву Марию, что ли?