Книга Последний выстрел, страница 159 – Эмма Пиньятьелло

– Я думала, что они заставят людей оставить меня в покое, – сказала она. – Думала, что они станут клеткой, в которой я смогу спрятаться после смерти родителей. Моя мама всегда говорила, что татуировки делают люди, которые сидели в тюрьме, или те, которые надеются хотя бы так себя украсить, так что я сделала это отчасти назло ей – за то, что она умерла.

– Ты здорово облажалась, Конрад, – прошептал он, оставляя на ее плече дорожку огненных поцелуев. – С ними ты стала чертовски неотразимой.

– Ну ты-то сопротивлялся неплохо.

Он уловил в ее голосе нотку неуверенности и, зарычав, перекатился и подмял ее под себя.

– Ты понятия не имеешь, сколько раз мне пришлось принимать холодный душ. И если бы после нашего падения со шпалеры ты полежала на мне еще немного, то поняла бы, как сильно я тебя хочу.

Она поводила бедрами, и тепло разлилось по низу живота, желание вспыхнуло в крови, и животная потребность прикоснуться к нему, обладать им, держать его здесь, рядом с собой, захлестнула ее с новой силой.

Раньше они не позволяли себе желать друг друга.

Его пальцы скользнули в нее, вызвав взрыв жара и наслаждения. Она выгнулась дугой, прижимаясь к дивану всем телом, пока он отвечал на каждую ее безмолвную просьбу.

– На кровать, – прохрипел он, впиваясь зубами в ее шею и прибавляя темп. Она была звездой, распираемой раскаленным давлением изнутри и готовой взорваться в конце своей жизни.

– На диване,– пробормотала она, задыхаясь.

Он не остановился и не сбавил темп, даже когда она превратилась под ним в свет, тепло и искрящуюся энергию.

– Мы сделаем все правильно, – прошептал он. – Никакой грязной комнаты, никакой кухонной скамейки, никакого дивана.

– Не смей останавливаться. – Она потянулась к джинсам, не став возиться с молнией, которая, казалось, вот-вот разойдется. Она взяла его в руку, и пальцы затрепетали от его пульсирующего жара.

– Макс. – Она пожалела, что не может записать этот звук – свое имя, произнесенное с последним напряжением, когда оба соскальзывают с обрыва. Ее пальцы пробежали вверх и вниз, лишая его последней возможности что-то контролировать.

– Мне все равно, Грейсон. Мне все равно, где мы находимся. Я просто хочу тебя и не отпущу, если ты не…

Он подхватил ее снизу, встал и, удерживая на весу, прорычал:

– Ты никогда не слушаешь.

– Пусть лучше твоя кровать будет гребаным кофейным столиком, или я…

Он заглушил ее слабый протест, и два языка вступили в спор, к победе в котором никто не стремился и который мог продолжаться вечно.

Кровать стояла в комнате, куда она старалась не заглядывать, чтобы не очеловечить злобного зверя, запершего ее в своем коттедже.

Макс упала на матрас и, прежде чем она успела осознать, что больше не находится в вертикальном положении, Грей стянул с нее шорты и трусики. Земля могла бы остановиться или пойти в другую сторону, и Макс бы не заметила, потому что он целовал ее бедра, помечая ее огненным клеймом и приближаясь к развилке.

– Я люблю тебя, – повторил он. – Это бессмысленно, но я люблю тебя.

В этот момент она поняла, что если бы его сердце не было разбито секретом Фрэнки и Джованни, то, возможно, оно не подстроилось бы к ее зазубренному и надтреснутому сердцу. Их разбитые края соединились так, как не соединились бы, будь они целыми.

– Я тоже тебя люблю, – сказала она, запустив пальцы в его волосы, и ее сердце разломилось, разлетелось на осколки, но при этом продолжало биться сильнее, чем когда-либо.