Книга Голоса потерянных друзей, страница 32 – Лиза Уингейт

Как только глаза немного привыкают к полумраку, царящему в кафе, становится ясно, что «Хрю-хрю и Ко-ко» — это самый настоящий эпицентр городской жизни. Представители абсолютно всех демографических групп Огастина — темнокожие, белые, мужчины, женщины, юнцы, старики — все, кажется, ощущают себя как дома среди ароматов жареной пищи и расторопных официантов. Дамы в невыносимо ярких платьях и вычурных шляпах с широкими полями кормят нарядно разодетых детишек в окружении родственников всех возрастов. Маленькие девчушки в туфельках и чулочках с кружевными оборками, точно воздушные украшения для торта, сидят кто в детских креслицах, кто на высоких стульях. Мальчики в бабочках и мужчины в костюмах всевозможных фасонов по моде семидесятых травят байки и передают тарелки. Задушевные разговоры и атмосфера беззаботного единства мешаются с запахом дыма и криками поваров: «Заказ готов» или «Горячий хлеб! Горячий хлеб!»

Смех — звонкий, непрестанный, мелодичный — разносится по всему залу, точно колокольный звон, гулким эхо отражается от ржавой железной крыши и вновь обрушивается на гостей.

Блюдом дня сегодня названы «шарики „Буден“», что бы это ни значило. Разглядываю рисунок на грифельной доске с меню и гадаю, что таится внутри основательно прожаренного наггетса, а мимо меня проворно снуют официантки в джинсах и синих форменных футболках из полиэстера.

Думаю даже попробовать один, но тут слышу, как юная работница кафе, в которой я тут же узнаю девочку из моего класса, сообщает клиенту, что заказов сейчас очень много и поэтому ждать придется по меньшей мере полчаса. Надеюсь, внук советника Уолкера успел взять еды в дорогу до наплыва посетителей, проголодавшихся после воскресной службы.

Ну ничего. Значит, в другой раз. Даже если бы повара и не были загружены, деньгами мне сорить ни к чему. После того случая с Малышом Рэем и «Эм-энд-Эмс» я уже и так потратилась на двенадцать пачек бисквитных пирожных какой-то не особо известной марки. Мои ученики вечно жалуются на то, что у них живот сводит от голода. Уж не знаю, кто из них честен, а кто лукавит, и, пожалуй, задаю куда меньше вопросов, чем надо бы. Наверное, в глубине души я надеюсь, что если книги их не привлекут, то уж шоколадные бисквиты с кремом не подведут.

Встав в хвост очереди в кассы, я принимаюсь разглядывать пирожные в стеклянной витрине. От прилавка, за которым стоит темнокожая женщина, покупатели отходят в самом что ни на есть приподнятом расположении духа. Кассирша — тут все ее зовут Бабушка Ти — коренастая, как и многие огастинцы, седовласая, кареглазая. Одета она в строгое розовое платье — самое то для церковной службы — и шляпку. Она успевает и поболтать с клиентами, и просмотреть чеки, и посчитать в голове итоговую сумму, и раздать детям карамельки, и даже похвалить, снабдив свой комментарий неизменным: «Точно тебе говорю!» — тех из них, кто за неделю успел вырасти по меньшей мере на дюйм.

— Бенни Сильва, — представляюсь я, и она протягивает мне руку через прилавок. Ее тонкие узловатые пальцы сжимают мою ладонь. Хватка у нее крепкая.

— Бенни? — переспрашивает она. — Твой папа, небось, всегда сынишку хотел?

Я хихикаю над ее шуткой, хотя, сказать по правде, чаще всего люди именно так и реагируют на мое прозвище, подаренное мне отцом, прежде чем он решил, что я ему не нужна.