Книга Изгой. Пан Станислав, страница 13 – Максим Мацель

– Тебе-то почем знать? Ты же с ним рядом не воевал.

– Так за три-то годка мы друг дружке про всё свое житье успели поведать. На каторге только и радости, что про жисть побалакать.

– И ты всему поверил?

– Станислав врать не будет. Не такой он человек, Ваше Высокоблагородие. Там, куда мы угодили, всё нутро сразу видать. Не скроешь.

– Что же он пленить себя дал, коли так хорош?

– Уж не знаю, что там за история у него вышла. Один на сотню башибузук^[30]кинулся. Солдатика спасал. Нашего, русского. Солдатика того басурмане истязали и казнить готовились. А что ему за забота была до того служивого – молчит, не кажет. Только глаза воротит и шипит, как змей. Я уж и пытать его про то перестал. Может, смерти искал. Такое случается иной раз.

– Ишь ты! Один на сотню! Дурак он, твой пан Станислав! Что еще про него скажешь?

– Больше и нечего. Человек как человек. Вы и сами, Ваше Высокоблагородие, видели. Хотя… чудной он. Иной раз не разберешь, что у него на сердце творится. Нас, как с галер к своим в лагерь привели, онза турчанку одну заступился. Ее наш капрал снасильничать хотел. Даром, что только от весла оторвали – худой, как смерть, – а так отходил голыми руками бугаину, что все солдатики диву давались. А другой раз было дело, пока мы еще вместе до донских степей топали, басурманин один на дороге дочурку свою солдатне продавал попользовать. И так нам всем ту малыху жалко было! Уж как только этого папашу мы не кляли, аж сердце кровью обливалось. Удушить хотели подлюку, да дитя бы сироткой осталось. А Станислав – хоть бы что. Мимо прошел и бровью не повел. Нету, сказал, в ней чести, в этой девахе. Потому и не помог. Чудно́! Как он это разобрал? Вот и думай после: один раз готов последнюю рубаху отдать, а иным часом не трогает его людское горе. Хотя, на мой розум, какая-то у него история в прошлом с бабой вышла. Я в этом малость разбираюсь. Меня бабы любят. Он девок боится. Особливо как красивую увидит, сразу глаза в землю и тушуется.

– Ладно, Волгин. Иди. После договорим. Притомился я.

Стасу и Анжею отвели просторное помещение в центре подвала. Под высоким сводчатым потолком находились два широких окна с железными решетками. По словам урядника, раньше здесь располагалась охрана и оружейная. На дворе стояла глубокая ночь. Несколько свечей ярко освещали оказавшуюся довольно уютной комнату. Сообразив, что в этом временном пристанище они могут задержаться надолго, Шот первым делом навел чистоту, подрядив в помощь казаков. За долгие годы холостяцкой жизни обыкновение держать свое жилище в порядке крепко вошло у него привычку. Сейчас оба были погружены в работу с документами.

– Ну цо, написал? – Анжей оторвался от кипы бумаг и глянул на Стаса.

Тот старательно продолжал выводить изящным почерком ровные строки на листе бумаги. Анжей вернулся к своему занятию – сортировке архива.

– Закончил, – отозвался Стас.

– Читай, цо вышло.

Стас неспеша прочел вслух опросный лист, где подробно описывал события, произошедшие с ним накануне в лесу. Анжей слушал с довольным видом, наслаждаясь прекрасным слогом и четким изложением мысли молодым шляхтичем.

– Как ниц боле не добавишь, ставь подпись.

– Дикость какая, – сонным голосом отозвался пристроившийся в углу Роман. Он потягивал крепкую донскую махорку и решил от скуки вклиниться в разговор. – Первый раз такое слышу, чтобы голову разбойнички с собой снесли. На кой черт она им сдалась? Лишняя обуза, да и только. Вот ты, Станислав, говоришь, что кучеру ее уже после смерти оттяпали. Тоже задачка не из легких. Это ж надо попотеть и тело ровно уложить. И ворот задрать, чтоб шею заголить. Вспомни, как турки в плену двух болгар казнили, как тот осман вокруг них плясал. И так, и эдак им головы наклонял – всё ему не по нраву было. А после глаза им завязал, чтобы не вертелись со страху. И рубахи распорол. А саблю какую взял – не ровня казацкой шашке, а настоящий тесак. Правда, в два раза длиннее обычного. Хотя и снял головы чистехонько, не придраться, – отдал должное Роман сноровке палача. – А тут второпях. В лесу. По колено в снегу. Нет! Только дурень таким заморочится. Да и момент неподходящий. Хапнул золотишко – и тикай, что есть мочи! А вдруг какой камень под саблю подвернется. Можно и клинок сломать.