Онлайн книга «Капитан Мозарин и другие. До и после дела № 306»
|
– У Андрея Яковлевича будет районный врач? – Нет, доктор Галкин. Он и вчера поздно вечером заезжал. Рекомендовал его Георгий Георгиевич. – Вы объяснили доктору причину внезапной болезни отца? Михаил Золотницкий сел глубже в кресло и положил руки на колени. – На что вы намекаете? – переходит он в нападение. – На жестокую психическую травму Андрея Яковлевича. – Нет, о пропаже деки и табличек доктору не говорил. – О краже! – поправляю я его и вижу, как он вздрагивает. Теперь я уже рублю с плеча: – Врач должен все знать о своем пациенте! – Вчера я молчал, а сегодня… – опять бормочет он. – Да что вы – посол не очень дружелюбной иностранной державы? Вопрос идет о жизни вашего отца, Михаил Андреевич! Не мне вам об этом говорить! Разумеется, мои подозрения о том, что у Михаила Золотницкого рыльце в пушку, еще требовали веских доказательств. В противном случае, как бы ни было сильно подозрение, оно только им и останется. В пятом часу приехал Лев Натанович Галкин, разделся и, потирая руки, прошел в комнаты. Чисто выбритый, с небольшими залысинами, в темном костюме и в роговых очках, он был полон достоинства и солидности. Меня познакомили с ним. И он сказал, что ему приходилось лечить литераторов. – Ваш брат невероятно нервный! – продолжал он. – Не происходит ли это за счет преувеличенной впечатлительности? – Может быть, это обязательное свойство таланта? – Все может быть, – согласился он и прищурил правый глаз. – Выглядите вы прекрасно! – Спасибо! Не знаю, как вы, а я еще в школе учил: яблоко снаружи было румяное, а внутри… – Правильно! – воскликнул доктор. – Мой дед говорил: «Врач, который судит о пациенте по его виду, не стоит денег». Люба вызвала из комнаты Андрея Яковлевича сиделку. Лев Натанович стал так подробно и горячо расспрашивать ее о самочувствии и о жалобах старика, что это походило на допрос с пристрастием. Выслушав все, он снял очки, подышал на стекла, старательно протер их платком и в сопровождении сиделки и молодых Золотницких направился в комнату Андрея Яковлевича. Через минуту Люба вышла оттуда, всхлипывая и прикладывая платочек к глазам. Я стал утешать ее. Она прошептала: – Не могу! – и заплакала. Чтобы отвлечь ее, я спросил, почему она не выступает на концертах самостоятельно, а только аккомпанирует. Она вытерла глаза, поглядела на меня, и в ее чистых зрачках сверкнули синие зарницы. – Вам приходилось готовить ленивые щи? – спросила она. – Нет! – А латать сыну штанишки? – Тоже нет! – Все это делаю я! И, кроме того, работаю. И еще покупаю продукты для хозяйства, меняю книги в библиотеке, хожу в аптеку, в прачечную. Да я не кончу до утра перечислять мои занятия. И ко всему этому, что бы ни случилось у свекра, у мужа, у Вовки, во всем, во всем виновата я… Я сказал, что в каждой семье есть человек, который несет на своих плечах бремя основных забот, и вдобавок на его голову валятся все шишки. Тут я услыхал голос Галкина, который, выйдя из комнаты больного, наставлял сиделку, как, чем и в какие часы кормить старика, какие лекарства и когда ему давать. Лев Натанович написал рецепт и велел сейчас же съездить в аптеку № 1 (на улицу 25 Октября), где есть эти лекарства. Скрипач сказал, что ему через полчаса надо выступать на концерте, и попросил жену это сделать. Я подумал: «А не спросить ли мастера, где он хранит, кроме нижней деки, все другие части его „Родины“?» Это намного облегчит мое расследование. Правда, он болен, нехорошо его тревожить. Но все же я вошел к нему в комнату. |