Онлайн книга «Капитан Мозарин и другие. До и после дела № 306»
|
– Вы не представляете себе, – сказала Люба, – что было с Андреем Яковлевичем, когда он открыл свой портфель и вынул из него деку и таблички. Прижал их к груди и вас благодарил. Лев Натанович сказал, что завтра отправит его в санаторий. Большое вам, пребольшое спасибо! – И она поцеловала меня в щеку. Мое сердце бешено застучало. Я сидел, сжав губы, и плохо понимал, что говорила Люба. Собравшись с мыслями, я тихо спросил, знает ли Савватеев о том, что портфель нашелся, и приезжал ли он к старику? – Да… Ведь из-за этой пропажи у Георгия Георгиевича остановилась было работа над книгой о «Родине». – Ну-с, таблички и дека сами по себе не продвинут дело с книгой, – заметил я. – Прежде чем появится на свет сама скрипка в натуре, книга не может выйти. Кстати, я слышал отрывок из этой савватеевской монографии о работе Андрея Яковлевича. По-моему, она будет понятна лишь узкому кругу людей: скрипичным мастерам и скрипачам. – Скрипачам? Моему Михаилу эти таблички вроде вавилонской клинописи. – Учился у отца, сам сделал скрипку и не разбирается? – Вот и сделал такую, что даже поощрительной премии не дали. – Зато теперь свое возьмет! – Ну что вы! Я каждый день ему твержу, чтобы вместе с отцом работал. А он: «Я ему покажу, все закачаются!» Но выйдет, как в басне Крылова. Помните, лягушка хотела сравняться в дородстве с волом? Люба озябла, она поднялась со скамьи и, взяв меня за руку, повела на боковую аллею. Дорожка заледенела. Люба разбежалась и прокатилась по ней, словно на коньках. Она стала рассказывать о том, как в юности знакомилась на катке с мальчиками, и вдруг начала пенять на характер скрипача, на его привередливость – словом, на все то, на что подчас жалуются жены. Мы вошли в автобус, сели рядом, и она стала рассказывать о Вовке. Голос ее будто помолодел, посыпались забавные, уменьшительные словечки. Казалось, на бульваре была одна женщина, а здесь, в автобусе, сидит совсем другая. Когда мы сошли на остановке, я позволил себе заметить: – Должно быть, между вами и Михаилом Андреевичем пробежала черная кошка? – Обидел он меня! Вчера утром, за завтраком, устроил сцену ревности. Отелло! – Отелло не так ревнив, как доверчив. Он – храбрый. Ревность же удел трусов, которые боятся потерять то, что им принадлежит! – До чего же все рассудительны и разумны, пока их самих не заденет ревность, – усмехнувшись, сказала она. – Вы знаете, к кому Михаил меня приревновал? – К какому-нибудь музыканту? – К вам, мой милый! – Вот тебе и на! – Очень неприятно, что весь разговор слышал Вовка. Мальчишка впечатлительный, да и хитрюги они. В общем, всё понимают, но по-своему… Когда мы подошли к дому, Люба попросила не провожать ее до подъезда. – Я позвоню вам, – пообещала она и быстро убежала. Январское солнце выкатилось из-за облаков, заулыбалось, заиграло, как младенец после купания. Ошалелые воробьи прыгали, носились кругом и, ероша свои перышки, купались в снегу на подоконниках. Я поглядел сквозь двойные рамы на наш сад и увидел, что покрывший тополя иней переливается, сверкая, точно высокогорный водопад. Я вспомнил о вчерашней встрече с Любой и постарался отнестись к этой встрече, и прежде всего к себе самому, иронически. Но долго этой роли не выдержал и взялся за трубку телефона – позвонить Любе. Никто не отвечал. |