Книга Слепой поводырь, страница 19 – Иван Любенко

— Да откуда вам знать, важная она или нет? — выпалил псаломщик и раздражённо вскинул голову.

— Число 10 дважды подчёркнуто решительной рукой, а потом ещё и обведено кружком. Но в одном вы правы. Он мог не открывать дверь первому пациенту, ожидая трели входного колокольчика. Горничной же не было. И встречать пациента он должен был самолично, — выговорил Ардашев, докурив папиросу.

— Согласитесь, что воск и лист бумаги с отпечатком обуви, — слабые доказательства того, что Целипоткин был убит, — чуть дрогнувшим голосом высказался Ферапонт.

— Не соглашусь. И вот почему: во-первых, вдова и горничная никогда необмазывали воском шпингалеты; во-вторых, если даже представить, что на стол забирался сам доктор, то вряд ли бы он оставил на столе испачканный обувью лист бумаги, ожидая пациентов. Скорее всего, он выбросил бы его в плетённую канцелярскую корзину, стоявшую в углу кабинета, но он этого не сделал; в-третьих, след достаточно чёткий. По нему вполне возможно определить рисунок подошвы. Правда не видны сапожные гвозди, нет и каблука. Там лишь отпечаток половины правой туфли. Он позволяет утверждать, что это английский фасон, и что обувь совсем новая. Однако полиция может легко проверить, принадлежит ли отпечаток покойному или его убийце. Слава Богу, Целипоткина ещё не похоронили, и вся его обувь цела. Конечно, хорошо было бы изучить следы под окном кабинета, откуда выбрался преступник и сравнить их с тем, что остался на бумаге. Это позволило бы не только удостовериться в правильности моего предположения, но и вычислить рост убийцы, особенности его походки и даже возраст. Но адская жара, высушившая землю, и топтание под окном горничной вместе с полицейским свели на нет подобные возможности.

— И это все ваши улики?

— Есть самая главная: люстра висит слишком низко, чтобы при падении пробить теменную часть головы покойного. Сорвавшись, она бы лишь поранила его, но не лишила бы жизни. Надеюсь, полиция наконец-таки проведёт следственный эксперимент и подтвердит мою гипотезу… Ох и заболтались мы, отец Ферапонт! Батюшка осерчает, а свободной коляски до сих пор нет.

— Попрошу вас не величать меня подобным образом, пока я не рукоположен в диаконы, — нервно передёрнув плечами, заявил псаломщик.

— Да бросьте вы ерепениться, — улыбнулся Клим. — Я ведь по-дружески сказал и совсем не хотел вас обидеть… Нам повезло. Свободный извозчик! Едем!

— Нет, я пешком.

— Отчего же?

— Теперь мой черёд платить, а мне нечем. Так что я дойду.

— Ферапонт, прошу вас, не упрямьтесь. Родители давно заждались.

— Вот и поезжайте, а меня никто не ждёт, — махнул рукой псаломщик и торопливо зашагал вверх по улице, будто уходя от преследования.

Ардашев нанял фаэтон и велел вознице пустить лошадь шагом. Когда она поравнялась с Ферапонтом, Клим прокричал:

— Ваше упрямство приведёт к тому, что вы не узнаете самого главного вопроса, на которыйнужно найти ответ. Иначе нам не разгадать тайну убийства доктора.

Псаломщик замер и, повернувшись, к экипажу спросил:

— Вы сказали «нам»? Значит ли это, что мы теперь вместе будем расследовать это преступление?

— Безусловно, Ферапонт, безусловно! Садитесь.

Недавний семинарист лихо запрыгнул в коляску, и пегая лошадка потрусила вверх по Александровской.

— Итак, каков же этот главный вопрос? — спросил Ферапонт.