Книга Дело вдовы Леруж, страница 100 – Эмиль Габорио

Г-н Дабюрон смирился и ждал конца словоизвержения. Он приступил к расспросам не раньше, чем возбуждение сыщика немного улеглось. И все-таки ему не без труда удалось добиться точных подробностей ареста, которые должен был подтвердить протокол комиссара полиции.

Следователя поразило, что, увидев постановление на арест, Альбер произнес: «Я погиб!»

– Это страшная улика, – заметил он.

– Разумеется! – подхватил папаша Табаре. – Будь он в спокойном расположении духа, у него ни за что не вырвались бы эти слова, которые в самом деле выдают его с головой. Хорошо, что мы застигли его, когда он еще по-настоящему не проснулся. Он был не в постели. Когда мы приехали, он спал неспокойным сном на канапе. Я постарался проскользнуть вперед и вошел к нему сразу за лакеем, который был в таком ужасе, что, глядя на него, и хозяин перепугался. Я все рассчитал. Но не беспокойтесь, он подыщет благовидное объяснение своему злополучному восклицанию. Должен добавить, что возле него, на полу, мы обнаружили скомканную вчерашнюю «Газетт де Франс», там было напечатано сообщение об убийстве. Впервые газетная заметка помогла схватить виновного.

– Да, – задумчиво пробормотал следователь, – да, господин Табаре, вы сущий клад. – И добавил уже громче: – Имел случай в этом убедиться: только что от меня ушел господин Жерди.

– Вы виделись с Ноэлем! – воскликнул сыщик.

Всю его тщеславную радость как рукой сняло. По его румяной веселой физиономии скользнула тень беспокойства.

– Ноэль был здесь! – повторил он. И робко спросил: – Он не знает?

– Ничего не знает, – отвечал г-н Дабюрон. – У меня не было никакой надобности вас упоминать. И потом, разве я не обещал вам, что ничем вас не скомпрометирую?

– Тогда все хорошо! – воскликнул папаша Табаре. – Что вы, господин следователь, думаете о Ноэле?

– Убежден в его благородстве и порядочности, – сказал следователь. – Человек он сильный и в то же время добрый. Он обнаружил, и, вне всякого сомнения, искренне, такой образ мыслей, который изобличает в нем возвышенную душу, какие в наше время являются, к прискорбию, редчайшим исключением. В жизни я нечасто встречал людей со столь располагающими манерами. Понимаю, что его дружбой можно гордиться.

– Я же говорил вам, господин следователь! И такое впечатление он производит на всех. Я люблю его как сына, и, как бы там ни было, он унаследует мое состояние. Да, я оставлю ему все, так и записано у меня в завещании, которое хранится у моего нотариуса метра Барона. Есть там запись насчет госпожи Жерди, но я ее вычеркну, и не откладывая.

– Сударь, госпоже Жерди скоро ничего не будет нужно.

– Почему? Что такое? Неужели граф…

– Она умирает и едва ли переживет нынешний день. Так сказал господин Жерди.

– О Боже! – воскликнул старик. – Да что вы говорите! Умирает… Ноэль будет в отчаянии. Да нет, она ему не мать, так не все ли ему равно. Умирает! Раньше я глубоко уважал ее, но потом это чувство уступило место презрению. Слаб человек! Нынче роковой день для всех виновных в этом преступлении; я забыл сообщить вам, что, уходя из особняка Коммаренов, слышал, как один слуга рассказывал другому, что у графа, когда он узнал об аресте сына, случился удар.

– Для господина Жерди это будет ужасным несчастьем.

– Для Ноэля?

– Я рассчитывал на свидетельство господина де Коммарена, чтобы возвратить господину Жерди все причитающееся ему по праву. Но если ни графа, ни вдовы Леруж нет в живых, а госпожа Жерди лишилась рассудка и умирает, кто же подтвердит, что в письмах содержится правда?