Книга Дело вдовы Леруж, страница 111 – Эмиль Габорио

Из кареты Альбера вынесли чуть ли не на руках.

Пока в мрачной и смрадной тюремной канцелярии исполнялись формальности, связанные с записью в книгу арестованных, Альбер механически отвечал на вопросы, а сам с нежностью думал о Клер. Он вспоминал время, когда только-только влюбился и еще не знал, суждено ли ему счастье разделенного чувства. Встречались они у м-ль де Гоэлло. У этой старой девы был известный всему левому берегу желтый салон, производящий самое несуразное впечатление. На мебели и даже на камине возлежала там в разнообразных позах дюжина, если не полтора десятка собак всевозможных пород, вместе либо поочередно скрашивавших своей хозяйке путь через пустыню безбрачия. Она любила рассказывать об этих своих верных друзьях, об их неизменной преданности. Альберу все они казались нелепыми и даже уродливыми. Особенно один пес, кудлатый и безобразно толстый, который, казалось, вот-вот лопнет. Сколько раз, глядя на него, они с Клер смеялись чуть не до слез.

В этот миг его стали обыскивать.

Подвергшись этому последнему унижению, чувствуя, как по его телу шарят чужие, грубые руки, Альбер стал приходить в себя, в нем шевельнулся гнев.

Однако с формальностями уже было покончено, и его повели по темным коридорам с грязными и скользкими каменными полами. Открылась какая-то дверь, его втолкнули в камеру. Он услыхал за спиной лязг засова и скрежет замка.

Теперь он был арестант, притом содержащийся на основании особого распоряжения в одиночной камере.

Первым его чувством было облегчение. Он остался один. Больше он не услышит шушуканья, злых голосов, назойливых вопросов. Его объяла тишина, подобная безмолвию небытия. Казалось, что отныне и навсегда он отделен от людей, и это было приятно. Тело его испытывало ту же невыносимую усталость, что и мозг. Альбер поискал взглядом, куда бы сесть, и справа, напротив зарешеченного окошка с нависающим над ним козырьком, обнаружил узкую койку. Он обрадовался ей, наверно, так же, как утопающий радуется спасительной доске. Альбер с наслаждением растянулся на ней. Укрывшись грубым шерстяным одеялом, он уснул тяжелым, свинцовым сном.

В коридоре два полицейских, один совсем еще молодой, а второй уже с сединою, попеременно приникали то глазом, то ухом к глазку в двери. Они подслушивали и подглядывали за арестантом, следили за каждым его движением.

– Господи, экая тряпка этот новенький! – пробормотал молодой. – Коль у тебя нервы слабые, оставайся лучше честным человеком. Уж этот-то небось не станет изображать гордеца, когда его утром поведут брить голову. Верно я говорю, господин Балан?

– Как знать, – задумчиво отвечал старый полицейский. – Поглядим. Лекок мне сказал, что это крепкий малый.

– Гляди-ка! Никак, укладывается! Он что, спать собрался? В первый раз такое вижу.

– Это потому, что до сих пор вы имели дело с мелкими жуликами, друг мой. Все знатные прохвосты – а у меня в руках, слава Богу, побывало их много – ведут себя точно так же. Сразу после ареста – спокойной ночи, никого нет, и сердце у них успокаивается. Вот они и спят до следующего дня.

– А ведь и вправду заснул! Да он и впрямь злодей!

– Нет, дружище, это вполне естественно, – наставительно заметил старик. – Я убежден, что, совершив преступление, этот парень потерял покой, его все время точил страх. Теперь он знает, что его игра сыграна, и потому спокоен.