Книга Ситцев капкан, страница 8 – Алексей Небоходов

Гриша опустился на жёсткую подушку и выдохнул. Ситуация напоминала экзамен, где билет тебе достался заранее, но правильного ответа всё равно нет. Он аккуратно разглядел помещение: фотографии в рамках, несколько мраморных статуэток, книги в кожаных переплётах – всё словно кричало: «мы помним, что такое приличия, даже если никто в это больше не верит».

Он мысленно поставил баллы за эстетику и за нелепость, идущую рука об руку. Не удержался – провёл пальцем по полке, отметил отсутствие пыли, но нашёл пару незамеченных царапин на лакированной поверхности. Это его почему-то успокоило.

Из коридора доносился шёпот – женские голоса, низкий и высокий. Он сразу догадался: Маргарита докладывает матери, что груз доставлен по адресу, внешне цел, дефектов не обнаружено.

Дверь открылась бесшумно, и в комнату вошла Елена Петрова. Она была другой породы, чем дочь: выше, шире в плечах, с мягкой походкой кошки, которая знает, что у неё девять жизней, а не одна. На ней был брючный костюм цвета старого вина, волосы отливали серебром, и только глаза – серо-стальные, как у Маргариты, но глубже и опаснее. Её лицо казалось одновременно материнским и судейским, и первое, что бросалось в глаза: она привыкла видеть слабость, и никогда её не прощала.

– Значит, вы и есть тот самый Григорий, – сказала она без малейшей эмоции. – Я ждала, что вы будете выше ростом.

Гриша поднялся и сделал кивок: не поклон, но уважения хватило бы даже старому академику.

– Рост у меня скромный, но я быстро обучаюсь, – ответил он.

Она села в кресло, не предложив ему сделать то же самое. Маргарита появилась в дверях и замерла, будто ждала команды.

– Ваша бабушка написала мне, чтобы я взяла вас на перевоспитание, – сказала Елена, не моргнув и глазом, будто оглашала официальную повестку дня на собрании совета директоров. Она не смотрела на Гришу прямо, а будто бы рассматривалаего сквозь призму делового контракта: оценивала сроки поставки, наличие заводского брака, выгоду для обеих сторон.

Гриша ожидал какого-то упрека, вопроса или хотя бы тени улыбки, но Елена была немногословна и содержательна, как налоговая декларация. Он почувствовал, как вся комната слегка сжалась в объемах – воздух потяжелел, а диван под ним стал вдруг неудобно жёстким. Он вспомнил, как бабушка Валя обмолвилась на московской кухне: "С такой женщиной только осторожно, Гришенька, у неё каждый разговор – ловушка". Тогда он не поверил, но теперь расслышал в голосе Елены что-то от ледяной глыбы, которую предлагали растопить исключительно собственным жаром.

Маргарита, стоявшая у двери, смотрела на сцену с холодным любопытством патологоанатома: ей явно доставляло удовольствие наблюдать, как мать медленно препарирует нового жильца. В этой семье, подумал Гриша, все слова были расписаны заранее, а роли – закалены годами совместной службы.

Он попытался вспомнить, что именно написала Валентина, но знал лишь обрывки: "Григорий остался один, поступил в университет, но…"; "Только вы, Елена, сможете вдохнуть в него…" – дальше шли какие-то неразборчивые следы слёз и, кажется, пятно от варенья. Он внутренне поежился – никогда не любил, когда его представляли как неудавшийся проект, требующий срочной доработки.

Впрочем, он уже научился: когда тебя ставят в угол, лучше самому очертить границы пространства.